В моём плеере Skillet

Я помню, как впервые увидела тебя. Это было на выставке, на ВДНХ, только открылся новый павильон с Рюриковичами, и ты застыл перед портретом Святослава с распахнутыми от удивления глазами. Такой хрупкий и тонкокостный, что я приняла тебя за девчонку. А ещё эта челка, аккуратно обрамляющая лицо… Выкрашена в голубой. Придурок. Ты ведь за нее как минимум раз в неделю получаешь во дворе от местной гопоты. Но от тебя невозможно оторвать глаз. С губ само собой срывается: - Как вижу его чуб, сразу вспоминаю, что печенеги из черепа сделали чашу, - не знаю, чего я добиваюсь, видимо, хочу произвести впечатление, смахнуть с твоего лица вдохновленность этими грязными подробностями, но ты даже не поворачиваешься ко мне: - Знаю, но он такой сильный, смелый, яркий, я бы хотел быть таким, - только в эту минуту мне становится понятно, что пугаю страшными историческими деталями не милую девочку, - Жил в походах, спал на седле, но посмотри, какой он красивый… Ведь ты тоже такой красивый. Гораздо лучше. Только я не произнесу этого в слух, даже когда ты стремительно врываешься в мою жизнь: смеешься, пьешь чай из любимой кружки, чихаешь на солнце, знакомишься с моим братом. Он старше всего на два года, но ты смотришь на него так же, как на древнерусского князя – покорно, с обожанием. Совсем, как у Достоевского: каждый из нас предан, кому-то или кем-то. И, когда впервые ты приходишь к нам с ночевкой, я осознаю, что в этот раз мне стоило бояться дружбы… когда мне совсем не хотелось "дружить". Как бы громко в наушниках не звучали Skillet, подсознание рисует, как ты жмешься к нему, утыкаешься носом в изгиб шеи, а он кутает тебя в свои объятия. И единственное, во что я верю в тот момент, когда по щекам бегут горячие слезы, что брат ответит: - Мой маленький. Мой нежный. Мой целомудренный. Нельзя. А потом начинается «это». «Это» - невыносимо. Косметика больше не скрывает кругов под глазами, ты от меня всё дальше, ты – его, а я устала плакать. Мне кажется, что уже ненавижу вас обоих, когда ты вдруг исчезаешь: день, два, неделя, месяц. Брат не говорит и слова. И я нахожу тебя всё там же, напротив Святослава. На твоих руках широкие кожаные браслеты. Они совсем тебе не идут. Грубые. Чужие. Что ты прячешь под ними? Мы оба знаем ответ. Теперь ты вновь приходишь ко мне, но уже со шрамами на запястье, и когда «его» нет. Мы оба плачем каждый раз до опухших век, до распухших губ, пачкая щеки тушью – ты просишь меня помочь тебе, и мы оба подводим глаза. Брат начинает догадываться, что я прячу от него, но это не помогает мне отпустить тебя. Он ловит нас пятничным вечером, ты краснеешь и скрываешься в ванной, я что-то кричу, пытаюсь выставить его из квартиры. Кажется, даже бью подвернувшейся под руку книгой, и мы с ним совсем не следим за временем. Мы слишком откровенно ненавидим друг друга в эту минуту, а тебя всё нет, а из крана с шумом всё бежит вода. Когда брату удается вскрыть замок, отломав ручку, полы в ванной уже залиты твоей кровью, у меня мутнеет в глазах: твой «след» на запястье разодран в клочья. Ты всё также самозабвенно смотришь на «него»: - Я никогда не проснусь без передозировки тобой. Не хочу жить, не хочу дышать, если не чувствую тебя рядом со мной, - а мне достается лишь последний виноватый взгляд, когда ты шепчешь, - Прощай. Сколько бы я теперь не повторяла: «Не закрывай глаза, не закрывай глаза, не закрывай глаза» - это бесполезно, ты их уже закрыл. Твое сердце остановилось. Как бы громко брат не кричал: «Посмотри мне в глаза, чтобы я знал, что ты знаешь, что я буду везде, где ты хочешь, чтобы я был, только посмотри мне в глаза» - как часто он бы не нажимал на твою грудную клетку, как бы крепко не сжимал твое запястье, сколько бы не вцеловывал в тебя своё дыхание, уже ничего не изменишь. Как бы мне не хотелось, чтоб ты открыл глаза и сказал: «Я проснулся, я живой, я узнал, кто стал моей судьбой» - этого уже не случится, плеер завис на другой песне: «And then I heard you flatline»…