Тени моих мостов...

Никогда не сходи ты с тропинки прямой,

Не снимай в пути кольцо с руки,

Не ступай за порог над холодной водой,

Береги себя, береги.

Мельница. «Береги себя».

Тино ничем не выдал того, что знает о существовании любовницы. Напротив – он стал более внимателен к мужу. Старался завязать разговор, настоял на совместных ужинах, часто засматривался... Финн принял свои чувства, поверил в них и надеялся, что сможет добиться ответной… не любви, нет, хотя бы ответного расположения. И может быть, тогда у них будет семья, настоящая, такая, которая иногда снилась Тино… Швед первое время неохотно шел на контакт, но потом привык, отвечал на вопросы – пусть все так же коротко и отрывисто, но отвечал, а порой его взгляд подолгу останавливался на слегка раскрасневшемся лице Тино, который улыбался так искренне... Во время совместных ужинов, которые через некоторое время стали традицией, финн подолгу и почти не смущаясь разглядывал мужа. Теперь молодой человек научился видеть красоту в суровых чертах лица Бервальда, научился любить это неповторимое сосредоточенно-серьезное выражение, тонкие губы, скулы, подбородок… особенно губы… Научился… или действительно полюбил? ...Полюбил его глаза – небольшие, но красивой формы, напоминающие гладь озер под безоблачно-голубым небом. Тино мог до бесконечности придумывать различные эпитеты и сравнения, его это в некоторой мере даже забавляло. Может, стоит начать писать стихи?.. Финн чуть улыбнулся, прогоняя эту мысль и внезапно вспоминая о том, как почти случайно подсмотрел… да нет, просто Бервальд забыл полотенце и попросил супруга принести его. И тогда Тино увидел его тело без одежды и впервые подумал о том, что Бервальд, наверное, действительно силен… А еще... еще у него были невероятно красивые руки… Однако, несмотря на то, что отношения супругов явно налаживались, Бервальд продолжал исчезать по ночам. Пусть не очень надолго, пусть не так часто, но все же… И эти отлучки «по работе» огорчали Тино, омрачая тихую радость по поводу сближения. Он был уверен, что каждый раз, когда муж уезжает после девяти из дома, он обязательно едет к женщине. И был не вполне справедлив, потому что большая часть этих ночных рейдов носила именно профессиональный характер. Но измены все еще случались. А Тино не мог уснуть, пока Бервальд не вернется. Финн никогда не выходил встречать мужа, но каждый раз вслушивался в его тихие шаги по коридору и успокаивался только после хлопка двери в его комнате. Тишина в их доме, кажется, немного сдала позиции… Настроение Тино в общем и целом поднялось, и он возобновил занятия с Кетилем. Теперь они засиживались после пар три раза в неделю, причем почти до позднего вечера. Финн занимался с усердием, старательно, и норвежец вскоре заявил, что учить его больше нечему и что теперь все зависит только от самого Тино – от его желания оттачивать свое мастерство, от того, как часто он будет браться за гитару и играть самостоятельно. - Ну, сыграй что-нибудь в завершение нашего курса, – предложил в итоге Кетиль. Тино некоторое время молчал, соображая, что бы ему такое сыграть. На ум пришла одна песня на русском языке, которую он потихоньку пытался выучить. Русский финн знал довольно неплохо, занимался этим языком на факультативе уже несколько лет и, хотя был уверен, что слов его друг не поймет, надеялся, что хотя бы атмосферу тот уловит. - Ладно, – немного несмело произнес Тино, поудобнее устраиваясь с гитарой на парте. – Знаешь, я бы хотел, чтобы эту песню когда-нибудь спели мне... и... Он прервал сам себя, тихонько перебирая струны, настраивая инструмент, настраиваясь сам и стараясь побороть смущение. Играл он не вполне уверенно, руки дрожали, порой путая аккорды, но когда зазвучал голос... Звонкий, чистый, он легко взлетал под потолок аудитории, как под церковный купол, и отзывался в ушах норвежца серебряным ручьем.

Никогда не сходи ты с тропинки прямой,

Не снимай в пути кольцо с руки,

Не ступай за порог над холодной водой,

Береги себя, береги…

Кетиль, облокотившись о парту, неотрывно смотрел на как-то вдруг посветлевшее, немного печальное лицо Тино. Смотрел, чувствуя, как внутри что-то переворачивается, словно подцепленное рыболовным крючком, выходит наружу...

Сердце ястребом гордым бросается ввысь,

Не кори себя - за ним беги.

Между волком и псом выбирать торопись,

Береги себя, береги.

Чуть прикрывший глаза Тино, уйдя в пение и музыку, не заметил, как Кетиль чуть-чуть прикусил нижнюю губу. Как он прошелся по аудитории. Остановился на мгновение у двери. Вернулся к парте.

А у дуба с рябиной попросишь тепла -

Не примут травы твои шаги.

Сохрани же себя от любого от зла,

Береги себя, береги.

Кетиль внезапно подался вперед и накрыл ладонью струны, не дав доиграть совсем немного. Его голодные ярко-синие глаза оказались так близко, что Тино невольно подался назад, глядя немного удивленно и напуганно. - Что? Так плохо? – тихо произнес финн, с трудом выдерживая странный взгляд норвежца. Вместо ответа Кетиль приблизился еще и коснулся щекой мягких светлых волос друга, вдохнул их запах – легкий, немного сладковатый – провел кончиком носа по виску. - Я не понимаю… – неудержимо краснея, выдохнул Тино и тут же вздрогнул, потому что руки норвежца уверенным движением забрали у него гитару, а на удивление горячие губы коснулись уха. Финн попытался было отстранить друга, уперся ладонями в его грудь, но Кетиль только сильнее навалился на него, обвел кончиком языка ухо, часто и тяжело дыша. Тино тихонько вскрикнул; пугаясь откровенности этих ласк, начал сопротивляться сильнее. Норвежец перехватил его руки… Завязалась борьба, и финну все же удалось соскользнуть с парты. Та чуть сдвинулась, и прислоненная к ней гитара упала. Раздался низкий, жалобный стон, прозвучавший настолько зловеще, что оба вдруг замерли… Первым очнулся Тино. Оказавшись на полу, все еще сопротивляясь, он умудрился перевернуться на живот, пытаясь выбраться. Финн почувствовал, как холодные сильные пальцы вплетаются в его волосы, больно сжимают, оттягивая голову назад. Юноша довольно пронзительно вскрикнул, и, словно испугавшись этого звука, Кетиль сильно ударил его головой о ножку стоящей рядом парты. ...Придя в себя, Тино почувствовал боль не сразу. Первое, что финн осознал, – он лежит на парте, опираясь на нее грудью, кровь из раны на лбу попадает в глаза, и это неприятно… Потом пришла боль. Юноша дернулся, сдавленно замычав и далеко не сразу поняв, почему не может произнести ни слова. Потом дошло: во рту кляп. Забился, но сильные ладони надавили на плечи, вжимая в парту. ...Боль была невыносимой. Казалось, внутри все разрывает… Как рыбу, которую вытягивают удочкой на поверхность... Тино слышал сбивчивое дыхание, чувствовал толчки внутри себя, но не уже мог даже сопротивляться. Чужие пальцы неумолимо давили на тело, оставляли синяки. «Неужели это со мной...» Взгляд затуманился от готовых выступить слез, которые, впрочем, не пролились: Кетиль вдруг резко покинул переставшее сопротивляться тело. Секундой спустя Тино ощутил что-то влажное, липкое, горячее на своей спине, а еще чуть позже – медленно соскользнул с парты, прижавшись к ее ножке и подтягивая колени к груди. Ему хотелось, чтобы его оставили в покое, но Кетиль, который быстро привел себя в порядок, склонился над ним, грубо выдернул кляп, сделанный из собственного галстука, и больно сжал подбородок Тино, заставляя смотреть себе в глаза. - Проболтаешься хоть кому-нибудь, и об этом узнают совершенно все – прошипел норвежец с исказившимся лицом. – Твоя мамочка очень расстроится… После этого он покинул аудиторию, и Тино безвольно завалился на бок. Сколько он так пролежал, он не знал. В голове было совершенно пусто, в ней прочно обосновалась звенящая тишина. Слез не было. Не было вообще ничего, кроме стыда и боли. Подняться Тино смог только с третьей попытки. Он кое-как поправил одежду, волосы и медленно, держась за парты и стены, двинулся к выходу. Несколько раз финн чуть не упал, но все же выбрался на улицу. Глубоко вдыхая холодный ночной воздух, финн подумал о том, что все-таки не доберется до дома самостоятельно, вызвал такси. В темноте таксист не разглядел крови на лице пассажира, а подавленное состояние и подавно. Дом встретил хозяина тишиной и темнотой, и если бы не машина Бервальда во дворе, Тино бы подумал, что того нет дома. Медленно, цепляясь за перила, кусая губы, с присвистом выдыхая, финн сумел подняться в комнату. Возможно, если бы муж вышел сейчас, увидел его… можно было бы многое исправить… ...Но молодой человек добрался до своей комнаты – не побеспокоив... Не обращая внимания на Ханатомаго, принял душ. Вернее – апатично просидел под обжигающе горячими струями, невидяще глядя прямо перед собой. Слезы пришли, только когда Тино уже лежал в постели, свернувшись так, как засыпают очень маленькие дети, подтянув колени к груди и плотно накрывшись одеялом. Он плакал, тихонько всхлипывая, кусая подушку, стараясь не разбудить спавшего за стенкой мужа. И если бы только Бервальд услышал… но и этот шанс был упущен. Ханатомаго, забравшись под одеяло, лизала холодные ладони хозяина, будто пыталась согреть и успокоить. И вскоре усталость, боль и страх взяли свое. Тино забылся беспокойным, тревожным сном. Тишина вновь с полным правом обосновалась в этом доме.