Тени моих мостов...

Когда кончится война,

Распустят министерства,

Отменят все границы.

Когда кончится война -

Преврати меня в свое сердце,

В сердце самоубийцы.

Немного нервно. «Когда кончится война».

Время не остановится, что бы ни случилось. Синяки зажили. Впечатления потускнели. Воспоминания отошли вглубь. Тино снова с головой окунулся в учебу и музыку. Жизнь, казалось, снова стала прежней, но… пришли кошмары. Темные. Мутные. Липкие, как паутина. Только один… сюжет – с его запахом, его холодными руками, шальными глазами… До боли реально. До боли и холодного пота, до метания на душащей подушке. И так каждый раз. Ночь за ночью. Не спать как можно дольше - не спасало. Даже под утро, в полузабытьи, он видел голодные синие глаза. Нехватка сна сказывалась на общем состоянии. Темные тени, ставшие вскоре заметными, делали и без того большие глаза Тино просто огромными. Теперь взгляд казался не только усталым, но еще и… темным. Юноша разговаривал мало и неохотно, и Бервальд не мог доискаться причины. И даже прописанное им снотворное не спасало. Напряжение нарастало, давило, разрывало изнутри. И Тино сорвался. Поздно ночью, в пустой квартире, от ощущения оглушающей тишины в темном пустом доме. Тишины настолько мертвой, что из гостиной было слышно, как тикают часы в коридоре. Бервальд уехал около трех часов назад, напомнив про снотворное перед выходом, но финн упрямо сидел в гостиной с выключенным светом и смотрел в потолок, откинув голову на спинку дивана. Ханатомаго лежала рядом, свернувшись в пушистый клубочек, и, казалось, даже не двигалась, улавливая настроение хозяина. Это становилось невыносимым… Тино резко вскочил на ноги, напугав собаку. В глазах потемнело от резкой смены положения, но финн упрямо пересек гостиную и ударил по выключателю. Резко вспыхнувший яркий свет заставил зажмуриться. Неожиданно для себя Тино надтреснуто рассмеялся и попытался удержаться за стену, с трудом стоя на подгибающихся ногах. Охватившее юношу состояние походило на что-то среднее между паникой и высшей степенью отчаяния. Все движения стали какими-то судорожными, рваными, глаза лихорадочно блестели, кожа стала мертвенно-бледной. Тино пронесся по всему дому, включая свет везде, где только мог: в комнатах, на кухне, в коридоре, даже в ванной. Вернулся в гостиную, закружился по комнате, раскинув руки, засмеялся – на грани истерики. Так же резко затих, присев и закрыв уши ладонями, словно прячась. Он уже не мог с этим справиться … Медленно поднявшись, Тино прошел в свою комнату и вернулся с гитарой. Просто тишина была уже невыносимой. В гостиной отчетливо пахло алкоголем. Тино неестественно громко смеялся каждый раз, когда непослушные пальцы срывались со струн и путали аккорды. Голос, впрочем, слушался. Может, только звучал чуть выше и напряженней. Самую малость...

Когда кончится война,

Распустят министерства,

Отменят все границы.

Когда кончится война,

Преврати меня в свое сердце –

Сердце…

- Тино, – негромкий голос, ровный, лишенный каких – либо эмоций. ...Но финн все равно вздрогнул, едва не выронив гитару. Он, хотя и выпил совсем немного, как-то совсем забыл, что Бервальд должен приехать. Нет, Тино не был чрезмерно пьян - но зато был ненатурально весел и развязен. - Бе-ервальд, – смеясь, протянул финн. – Свет души моей… яви... ви... вился наконец в… – он смешно наморщил нос, соображая, сколько сейчас может быть времени. – А, черт с ним… Бервальд только покачал головой, быстро взглянув на полупустую бутылку виски. Тино, однако, взгляд этот успел заметить и относительно ловко стащил ее со столика, вцепившись в стеклянное горлышко. После этого финн вальяжно растянулся на полу, по-прежнему не выпуская добычу из рук и попутно расплескав немного. Швед нахмурился, склонился над юношей. - Отпусти бутылку. - Н-нет, – с пьяным упорством отрезал Тино, мотнув головой и судорожно сжимая пальцы на узком горлышке. – Ты д-думал, что пока ты шляешься где-то до но… ночи, я буду сидеть у окна, ждать тебя, как пр... рп... примерная женушка, и рыдать от незда... нерзда... неразделенной любви? – финн истерически рассмеялся, но почти сразу же резко посерьезнел. – Нет уж, хватит. Со стороны эти перепады выглядели весьма комично и – жутко одновременно. Бервальда немного задело это «шляешься до ночи», ведь он был на работе. Но секундой позже пришло осознание: Тино знает. Знает об изменах. И – что там о неразделенной любви, мельком подумал Бервальд, со вздохом склоняясь над финном. - Понятно, – с нетрезвым спорить – себе дороже. Иронизируем, господин хирург. – Идем-ка в кровать. Тино совершенно не сопротивлялся, когда Бервальд легко поднял его на руки, рассмеялся, не выпуская бутылку из рук. - Заявленьице! – не удержался от комментария финн. Бервальд с трудом подавил в себе противоестественное желание засмеяться. ...Которое, впрочем, поугасло, когда Тино неожиданно обнял шведа за шею, опуская голову на его плечо. Сладковатый запах волос. По – детски теплое дыхание. И это… вызывало эмоции. Даже у Бервальда. Совсем не до смеха стало, когда швед поднимался по лестнице. Почувствовав движение вверх, Тино инстинктивно крепче обнял его, и теперь шеи касалось не только дыхание, но и губы. Мягкие. Горячие. Пахнущие крепким виски. Прикосновения были короткими, случайными. Но слишком чувствительной была кожа именно там, где нечаянно прикасались губы. ...Именно там… - Когда кончится война, преврати меня в свое сердце… - Тино запел неожиданно, прикасаясь губами снова и снова. Дрожь – вниз по позвоночнику. В глазах Бервальда потемнело. В висках ощутимо застучало. - Тино… – выдохнул он – хотел предостерегающе, но… - В сердце самоубийцы… – выдохнул финн и тихо вскрикнул, потому что именно в этот момент Бервальд опрокинул его на кровать, почти наваливаясь сверху. Голубые глаза оказались так близко. И Тино снова пьяно улыбнулся, хотел было что-то сказать, но чужие губы накрыли его, целуя властно, требовательно. Бутылка, наконец, выпала из ослабевших пальцев, финн попытался упереться в грудь шведа, протестующе замычал, но тот только углубил поцелуй, ощущая хмельной привкус на языке. В этом было что-то неправильное. Запретное. Но, как известно, то, что запретно... Бервальд сам себе запретил Тино. Сам же нарушил собственный запрет, чувствуя, как выходит из-под привычного контроля… все. Осторожно прикусывая мочку уха, швед чувствовал, как легко отзывается тело финна; скользнув ладонью под его спину, чувствовал, как охотно тот выгибается навстречу. Тино оказался восхитительно чувствителен и восхитительно податлив. И это сводило с ума. Первый сорвавшийся с приоткрытых губ неожиданно низкий стон заставил плавиться от желания немедленного обладания. Кожа, мягкая, теплая, казалась такой приятной на вкус, и Бервальд, неожиданно для самого себя, старался быть… осторожным. Хотя швед обычно смело брал то, что хотел. ...Только для Тино. И только в эту ночь. Такую неправильную. Когда были нарушены все запреты, сняты все барьеры. Когда блеснувшие на ресницах невольные слезы заставили осторожно собирать их языком, будто извиняясь за нетерпение. Когда стоны, вздохи, прикосновения… губы… И – отдача. Полная. Когда так ярко, нестерпимо, до крика, и Бервальду понятно – Тино подарил все, что у него было. И даже это едва слышное, на выдохе: «Люблю», потонувшее в тихом стоне шведа. Это, оказывается, приятно – прикасаться горячими пальцами к холодному стеклу. Смотреть на предрассветное небо. И слушать сонное сопение Тино. От последнего почему-то… не то больно, не то неловко. Финн спокойно спит вот уже четвертый час. Опаздывает на учебу, но сегодня Бервальд не станет его будить. Нет… От осознания, что Тино отдал все, а Бервальд просто воспользовался, горько и… почти стыдно. Но Бервальд чувствует себя запутавшимся. И надо во всем разобраться. Все выяснить, но… … на работу пора. Да…