Маковое поле

Яркое поле простирается до горизонта. Гон с Киллуа никогда не видели подобных равнин, нехоженых, бурно цветущих. Они подобрались к самой границе исследованной земли. Последний рывок, и лишь вода будет отделять их от Темного Континента. Весенняя степь безопасна на вид, но внушает интуитивную тревогу. Хотя по сути это просто обширная долина. Миллионы маков густо покрыли сухую, рыхлую землю. Киллуа разумно предполагает, что среди них водятся ядовитые твари, но смело шагает в цветы, тут же скрывающие его почти что до пояса. Гону в отличие от Киллуа страшен яд, но он торопливо стремится догнать его. У него крепкие сапоги, змея просто так не прокусит, хорошая удача, а с тех пор, как к нему вернулась способность использовать нэн, ему так и не терпится снова подраться. Уже проделана некоторая часть пути без каких-либо неприятностей и заминок, все вокруг словно мертво. Отовсюду ни звука, лишь ветер гнет, колышет цветы, перекатывает рябью, как воду. — Красиво, — говорит Киллуа, которому обычно безразлично то, что их окружает. Гон любуется его восхищенной улыбкой, встрепанными волосами. И с трудом подавляет в себе желание повалить Киллуа на землю, чтобы просто взглянуть, как тот со своими белоснежными кожей и волосами будет смотреться на фоне празднично-яркого оттенка. Гон нехотя гонит из мыслей глупости. Дорога стала сложнее — заросли на пути все выше и гуще; да и сами цветы изменились — стебли у них теперь толще, цветки по размерам с чайную чашку. Их аромат усилился. Запах не сладкий, не пряный. Он обволакивающий, какой-то умиротворяющий. Расслабляющий. Гон давится зевотой. Очень хочется спать. Чтобы ветер ласкал лицо, чтобы плечо Киллуа было под головой — теплое и удобное. Гон раскрывает рот все шире, мир для него становится маревом, мелькает, полускрытый тяжелыми веками. Гон почти не ощущает того, что уже не идет, а стоит, осоловело таращась на Киллуа. А тот словно в венке. Однажды, может быть, тоже во сне — теплом и увлекательном − Гон сам плел для Киллуа такой. Это вовсе не сложно, бабушка учила, как это делать. Берешь цветок, обвиваешь вторым, потом прикладываешь к их вставших рядом соцветиям еще один и оборачиваешь его стеблем два, уже сложенных вместе. Тогда цветы были голубыми, в цвет глаз Киллуа. Гибкими и привычными, совсем не такими тревожными, как эти — с большими, хрупкими лепестками, с молочным соком, тут же проступающим, если их нечаянно переломить. Но все равно они украшают Киллуа, колыхаясь короной над его волосами. И Гону снова мучительно хочется уронить его в эти цветы, самому упасть сверху, и спать, спать. А, если повезет — то и не только… Видимо, это весна так влияет на Гона, а может быть — обстановка, но его мысли становятся вдруг горячими, нескромными, словно пламя окружающего цвета переметнулось в них. Гону представляется, что, накрывая Киллуа собой, он рвет с него майку, обнажая кожу. Затем припадает к ней ртом, прикусывает, стараясь оставить россыпь меток. Веки Гона мгновенно тяжелеют, и один сон оплетает второй. Гон будто бы слышит голос — Киллуа зовет его по имени: то ли поощряя, то ли тревожно, надрывно. Последнее, что Гон ощущает — сила его ответных объятий. Некоторое время он снов не видит. А потом приходит еще одно дурманящее видение, словно он умирает, будто ему на виски давят чьи-то невероятно сильные руки, так сильно сжимают голову, что череп вот-вот расколется, и его содержимое повиснет на хрупких цветах. А потом боль исчезает, остаются лишь блаженство, и вязкое, никогда ранее не испытанное, удовольствие. Слова Киллуа вяло пробиваются через него: — Маки, Гон… Как же я не понял… они не те, что в наших краях. Эти — ядовиты… Темнота уносит Гона, делая все незначительным и далеким. Но в глубине своего существа ему так хочется что-то ответить! До упрямого безумия, которое так часто накрывало его и наяву. Только это ему уже не под силу. Все мысли окончательно исчезают, уходят вместе с отголосками снов, со смутным эхом голоса Киллуа, огорченного, напуганного до самой грани. Полный мрак стирает все, что является Гоном. Выбираться из него было неприятно — мучительно больно, и так тягостно, словно Гон успел забыть, что такое жизнь. Снова невыносимо болит голова, будто ее кто-то ломает. Грудь и горло терзает жжение. Веки тяжелы, словно створки ворот поместья на горе Кукуру, в пору, когда Гон впервые попробовал их открыть. Глаза открываются двумя узкими щелями. Из-под ресниц Гон нечетко видит лицо Киллуа — над пушистыми волосами расплывается обод синего неба, словно на волосы надет венок, который когда-то плел Гон. Подробности медленно обретают полную четкость. На голове Киллуа, разумеется, ничего нет. Он медленно наклоняется. Гон не уверен, стоит ли доверять реальности. Например, ощущению от прикосновения губ к губам. Киллуа сильно надавливает на щеки, чтобы Гон шире приоткрыл рот, и старательно, с напряжением вдувает в него свежий воздух. Гон глухо кашляет ему в лицо, сам начинает жадно дышать носом. Пахнет близким дождем и солью, видимо, Киллуа плакал. Несмотря на то, что тепло, его пальцы совсем ледяные, и мягкие губы — тоже. Гон убеждается в этом, когда их рты соединяются вновь. Хочется согреть их. И, когда Киллуа пытается отстраниться, Гон выдыхает жар, что скопился в груди, ему прямо на кожу, а потом Гон умудряется втянуть в рот его нижнюю губу и замирает без движения. Киллуа тоже застывает, напрягается, а потом отыскивает ладонями запястья, его большие пальцы больно вдавливаются в пульс. Пользуясь заминкой, Гон пускает в ход язык. Поцелуй недолгий. Киллуа отрывается первым, и все еще слабый Гон не удерживает его. Когда Киллуа поднимается на колени, Гон на секунду считает, что у него снова что-то со зрением. От майки Киллуа остались лохмотья, через которые отчетливо видны следы на коже. Яркий укус украшает плечо. — Что с тобой произошло? — беспокоится Гон, уже вполне понимая, что, и Киллуа все-таки бьет его. Хлестко, но в этом ударе ощущается скорее обида, чем злость или возмущение. Гудящей голове легче после того, как она мотнулась вбок — целая, прочно сидящая на шее. Сам удар не приносит новой боли, наяву так не бывает. — Кажется, я еще не проснулся? — низко уточняет Гон, а потом медленно обводит губы языком, словно пытаясь нащупать на своей коже чужой вкус, чтобы через его наличие определиться в реальности происходящего. И ему наплевать, что Киллуа это действие очевидно смущает. — Нет, — едва слышно лжет тот. Голос у него взволнованный, сиплый. Он буквально падает Гону на грудь, будто сам одурманен, будто растерял все силы с одним не особенно ожесточенным ударом. Гон водит рукой по его спине и едва слышно шепчет что-то ласковое, сожалеющее. Время останавливается, пока их сердца бьются рядом. О его ходе можно судить лишь по мрачным тучам, застилающим небесную синеву. Киллуа первым отваживается на движение: приподнимается и смотрит Гону прямо в глаза. По еще не сошедшей отечности ясно — Киллуа действительно безудержно плакал. Гону в глубине души становится совестно за то, что когда-то в прошлом он назвал Киллуа бесчувственным. Не стоило так ошибаться в нем. Кажется, тогда сам Гон так и не принес извинений. Теперь, чтобы загладить давнее заблуждение, Гон готов сорвать все цветы мира Киллуа на венки. Бесконечно сочинять шутки и оживлять в памяти запас уже известных, чтобы Киллуа непрерывно улыбался. Сцеловать потеки слез с его щек, жадно зализать повреждения, которые нанес, не желая того. Что-то подсказывает Гону, что Киллуа, пусть и не сиюсекундно, но позволит. Хорошо ощущается, как часто у того бьется сердце. Радужка потемнела, словно небо, прикрытое сумрачной тучей. Его щеки сейчас почти одного цвета с коварными маками. — Хорошо, — улыбается Гон. Скоро польется дождь, его капли бодрят. А за сон не бывает спроса, в нем развязаны руки. Силы уже отчасти вернулись, нужно торопиться. Поэтому Гон тянет Киллуа на себя и снова целует его.