Учись

Ричард потом не раз и не два задавался вопросом: почему все началось именно тогда и с ним? Дело было в самой Старой галерее? В том, что он Повелитель Скал? Или в чем-то еще? Ему казалось, что все уже закончилось: они зажгли четыре свечи, открыли вино и собирались хоть немного согреться. Но в какой-то миг вокруг все словно поплыло. Похоже и одновременно не похоже на то ощущение, что охватило Ричарда при виде процессии монахов. В первое мгновение он подумал, что призраки вернулись, но нет. Плывущая реальность подернулась густым, как молоко, непроницаемым туманом со вспыхивающими в глубине белыми искрами. Ричард, приоткрыв от изумления рот, завертел головой, силясь разглядеть хоть что-нибудь, но вокруг была лишь бесконечная мерцающая пелена, пронизанная во всех направлениях лучами красноватого света. Внезапно прямо впереди из тумана проступил темный, пока еще размытый силуэт, и Ричард оцепенел, боясь пошевелиться. Даже монахи с зелеными свечами не страшили его так, как эта неясная, но странно угрожающая фигура. Незнакомец приближался — и с каждым его шагом ужас все глубже запускал свои когти Ричарду в душу. Как же не испугаться, если мужчина как две капли воды походил на Леворукого, как того описывала Эсператия: светлые, чуть вьющиеся волосы, ярко-зеленые, сияющие неземным светом даже в царящем вокруг полумраке глаза, алый, словно закат — или кровь — камзол и самоуверенная усмешка на губах. Не хватало разве что кошки у ноги. Ричард замер, словно надеясь: если не шевелиться, жуткий демон не заметит его и пройдет мимо. Глупец! Леворукий уже его видел и шел именно к нему. Задрожав, Ричард судорожно попытался вспомнить хоть одну молитву, но в голову шли почему-то лишь недавно сказанные друзьями слова. Стиснув кулаки, Ричард жарко зашептал старинный заговор: — Пусть Четыре Волны смоют Зло, сколько б его ни было. Пусть Четыре Ветра развеют тучи, сколько б их ни было. Пусть Четыре Молнии падут четырьмя мечами на головы врагов, сколько б их ни было. Пусть Четыре Скалы защитят от чужих стрел, сколько б их ни было. Да только почему-то на демона заговор не действовал: Леворукий шагал все так же уверенно и непринужденно. Подойдя вплотную, — от ужаса у Ричарда перехватило дыхание, и он буквально подавился словами — он внимательно, даже с некоторым любопытством оглядел Ричарда с головы до ног, а потом внезапно крепко обхватил того ладонями за шею, удерживая на месте и настойчиво глядя в глаза. — Доверчивый мальчик. Первая же рука, что тебя погладила, может рассчитывать на твою беззаветную преданность... Учись думать. И делай выбор только сам, — слова проникали прямо в душу и отпечатывались там неизгладимым клеймом. Ричард, словно пойманный этим зеленым взглядом в силки, не мог и шевельнуться. Даже когда Леворукий, замолчав, сдвинул ладони чуть выше, на его щеки, и неожиданно стремительно приник к губам в коротком жалящем поцелуе, он не вздрогнул, как будто обратившись в камень. Язык обожгло солью и медью — Леворукий делился с Ричардом своей кровью. Замычав, тот попытался отшатнуться, отстраниться — что угодно, только бы не ощущать на вкус эту проклятую кровь. Но было поздно — уже в следующий миг пришла благословенная темнота. В себя Ричарда привела настойчиво трясущая за плечо рука Арно: за унарами пришел отец Герман.

* * *

Ричард и хотел бы поверить, что это был лишь сон, но капли крови Леворукого теперь раскаленными угольками бежали по его венам. В детстве Ричард любил прятаться на кухне замка — там всегда жарко горела печь и было тепло и сухо, а однажды, когда кухарка доставала кастрюлю, его осыпало ворохом колких, горячих искр. Так вот кровь Леворукого жгла Ричарда, как целая тысяча, нет, миллион таких искр. Каждую ночь Ричард ворочался с боку на бок и прижимался к холодной каменной стене в надежде утишить невыносимый жар — все было бестолку. Со временем искры вроде бы начали понемногу притухать, но Ричард все равно постоянно ощущал их присутствие. И они словно выжигали из его души отчужденность и безучастность к собственной судьбе. Теперь Ричарду не было все равно, нет, он хотел знать, что ждет его в Олларии дальше и чем он может помочь Талигойе уже сейчас. От былого равнодушия и желания спрятаться в свою раковину, вернуться в родной Надор не осталось и следа. — Людвиг Килеан-ур-Ломбах и Ги Ариго готовы взять тебя. Что ты об этом думаешь? О визите Леворукого Ричард не рассказал — отчасти из-за того, что видел: эра Августа и так слишком сильно взволновал рассказ о призрачных монахах, ни к чему было расстраивать его еще больше. А отчасти — из-за все того же проклятого поцелуя с кровью. Ричард боялся даже представить, что о нем подумает эр Август, если узнает... Покраснев, Ричард старательно попытался отмахнуться от воспоминаний; именно этот миг выбрали искры, чтобы вспыхнуть с новой силой, и он, слыша себя словно со стороны, спросил: — А что вы можете мне о них рассказать, эр Штанцлер? Я хочу знать, кого выбираю. «Делай выбор...» — пела проклятая кровь в его венах.

* * *

Много же хорошего ему дал этот выбор! Стоя на серых камнях перед толпой Лучших Людей, Ричард страдал от боли в руке и давился обидой. На судьбу, на кардинала, на Килеана и Ги Ариго, которые подчинились «настойчивому совету». Хотя... они ведь тоже выбрали. Выбрали не идти против власти реального правителя Талига, предпочли сделать вид, что отреклись от Чести. Все это ради будущего великой Талигойи, напомнил себе Ричард. Но вместо былой убежденности в голове снова всплыло: «Доверчивый мальчик». Проклятье! Не зря Леворукого называли противником веры! Демон заронил в душе Ричарда пока еще крохотные ростки сомнения, но если не выполоть их сейчас, они могли быстро дать всходы. Ради святого Алана и ради отца, Ричард не станет сомневаться в своих друзьях и союзниках. Он не станет творить глупости, уедет в Надор... — Ричард, герцог Окделл. Я, Рокэ, герцог Алва, Первый маршал Талига, принимаю вашу службу. Вот уж кто точно всегда и во всем выбирал сам! Мимолетное уважение, что Ричард в тот миг испытал к Алве, удивило его самого. Шагая по лестнице, Ричард неожиданно вспомнил: люди поговаривали, что среди предков Алвы затесался сам Леворукий. Наверняка врали — Алва был совершенно на того не похож.

* * *

Боль в руке была просто чудовищной. Алва орудовал в ране какими-то инструментами, а Ричард старательно пытался не потерять сознание. Но в какой-то момент жжение резко пропало, а действительность подернулась уже знакомым мерцающим красноватым туманом. На этот раз голос Леворукого раздался из-за спины: — Вспыльчивый мальчик. Одного лишь неловкого слова хватает, чтобы ты напридумывал себе кучу обид. Мало слушать и смотреть. Учись слышать и видеть. Рука, крупная, жесткая, с длинными пальцами — ничего общего с хрупкой кистью Алвы! — на удивление осторожно обхватила его за запястье укушенной руки и потянула, заставляя обернуться. Вторая ладонь уверенно опустилась ему на шею, удерживая на месте. Глядеть в неуклонно приближающиеся зеленые глаза — снова поцелуй? святой Алан, за что?! — Ричард не смог. Испуганно зажмурившись, не надеясь всерьез на ответ, но не в силах смолчать, он отчаянно выдохнул: — Почему я? Мгновение растягивалось на маленькую вечность, но соленое прикосновение так и не приходило, и, в конце концов, Ричард решился чуть приоткрыть один глаз. Леворукий разглядывал его, склонив голову к плечу, — и взгляд этот был странно задумчив. — Потому что мне нравится являться Повелителям Скал на Изломе Кругов? — наконец ответил он, но прозвучало это скорее вопросом самому себе. Вот теперь Ричард немедленно широко распахнул уже оба глаза: — Повелителям на Изломе?.. Ты... Вы... Ты являлся святому Алану, демон? — Святому? Ну, да, так его потом назвали. А все потому, что свою никому не нужную Честь он предпочел совести, — показалось, или в словах Леворукого мелькнуло сожаление? Нет, глупость какая... — Как вы смеете?!.. — у Ричарда не хватало слов. Да и что вообще мог знать о Чести этот... этот Повелитель Кошек! Задумчивость в глазах Леворукого внезапно сменилась любопытством: — Твоя правда, мальчик. Я не знаю о вашей Чести ничего. Может, ты мне расскажешь? Ричард непонимающе захлопал ресницами. Какая-то хитрость? Но что она даст Леворукому? — Честь — это верность великой Талигойе, династии Раканов и их идеалам, это достоинство, с которым принимаешь трудности, это благородство, которое проявляешь к врагам Талигойи, и это честность, которую демонстрируешь друзьям Талигойи. Пока у меня есть Честь, я могу себя уважать! — твердо и уверенно выдохнул Ричард, гордо вскидывая подбородок. А Леворукий... засмеялся. Негромко и вроде бы невесело, но он посмел засмеяться! — Забавно... Задумайся, мальчик, неужели Честь настолько не важна сама по себе, что не способна существовать без служения какой-то Талигойе? А еще, в твоих словах ни разу не прозвучало слово совесть. Если ради Талигойи тебе придется убить невиновного? Преступить через мораль? Это все еще будет Честью — или уже бесчестьем, мальчик? Задохнувшись от возмущения, Ричард жарко воскликнул: — Талигойя никогда не потребует от меня предать мою совесть! Леворукий недоверчиво приподнял брови, и Ричард упрямо повторил: — Никогда! — Ты в этом так уверен? Что если я покажу тебе иное? Готов посмотреть? На этот раз к облегчению Ричарда прикосновение губ было совсем мимолетным и оставило после себя лишь призрак металлического привкуса — но обожгло оно леденящим душу предчувствием беды. Искры снова запели громче.

* * *

В себя Ричард пришел уже в постели — видимо, Алва приказал перенести его сюда, когда он потерял сознание. Но оскорбляться на это сейчас просто не было сил, да, если откровенно, то и желания. Куда больше Ричарда интересовало, что имел в виду Леворукий, предлагая показать ему... что? Ответ Ричард получил следующей же ночью. Раньше он не особо часто запоминал сны, но на этот раз все казалось удивительно реальным. Он снова оказался все в той же сияющей мгле, но, вместо почти ожидаемого уже Леворукого, рядом с Ричардом из тумана соткался большой пятнистый зверь, кажется, леопард, как на гербе Ариго. Испуганно шарахнувшись назад, Ричард запнулся и упал на спину. Туман спружинил, Ричард качнулся, словно на мягчайшей перине, а спустя еще миг сверху его придавила теплая тяжесть. Леопард мурлыкнул, как самая обычная, только очень крупная кошка, лизнул Ричарда шершавым языком в щеку и уставился на него немигающим взглядом блестящих глаз того же оттенка ярчайшей зелени, что и глаза Леворукого. И Ричард провалился в эту зелень, как в бездонный омут. А дальше он просто потерял счет дням. Ричард ездил с Алвой во дворец, разговаривал с эром Августом и, кажется, еще с королевой, ходил гулять с Налем — они даже вроде бы пару раз натыкались в городе на Эстебана, но встречи эти Ричарду толком и не запоминались. Все вокруг терялось в легкой дымке, как бывает во сне. А вот по ночам мир наоборот расцветал многоцветной, пусть и нежеланной реальностью. Реальностью, на которую он смотрел то глазами святого Алана, то Рамиро Алвы; был то Эрнани Раканом, то Эктором Приддом, то даже самим Франциском Олларом. Последние дни Кабитэлы проходили перед ним нескончаемой чередой под насмешливые комментарии Леворукого, чей голос звучал прямо у Ричарда в голове в унисон с пением искр. Безмерно уставший от безнадежного боя полукровка Рамиро Алва. — Он был готов умереть за своих людей и любимую — и за не-своего короля и страну. Он единственный не побоялся сказать Эрнани в лицо то, что на самом деле понимали все, — город обречен. Он сделал все, о чем его просили и даже больше, поплатился за это жизнью — но и перед смертью не винил ни в чем своего убийцу. Все равно уверен, что у него нет чести, мальчик? Во сне Ричард пытался убежать от зверя с горящими глазами, спрятаться в тумане — но тот упрямо шел за ним по пятам. Самоуверенный и властный Эктор Придд. — Он подговорил некоторых Людей Чести и заставил своего короля — которому, по твоим же словам, должен был хранить верность до гроба — отказаться от власти. Он убил ни в чем не повинного гонца, не имея на это права. Он неистово ненавидел и презирал Рамиро за одно лишь то, что тот был лучшим полководцем, чем сам Придд. Все еще считаешь, что Честь, верность и совесть идут рука об руку, мальчик? Ричард хотел бы не верить. Нет, он пытался не верить, но... В доме Алвы была просто огромная библиотека. Если знать, что искать, то в книгах можно было найти почти все — и книги были согласны с видениями. Франциск Оллар, которому Рамиро передал два письма: одно от регента и одно от лишенного власти короля. — Эрнани просил его пощадить супругу и сына, а также всех мирных жителей и тех Людей Чести, что смогут принять нового правителя, в обмен на сдачу столицы малой кровью. Он выполнил данное обещание, и в тот день Бланш Ракан беспрепятственно бежала, а на улицах Кабитэлы почти не пролилось крови. Его ты тоже назовешь бесчестным, мальчик? Слова Леворукого настойчиво ввинчивались в сознание, хотя Ричард и пытался затыкать уши. Так что же такое честь? Почему, ну почему то, что делал Придд, так сильно отличалось от всех представлений Ричарда о ней — а вот Рамиро и Оллар, наоборот, подходили до обидного близко? Погибающий от неизлечимой болезни Эрнани Ракан. — Он был слишком испуган, слаб и не уверен в себе — и не рискнул призвать на помощь силу Повелителей. Он сдался, отчаялся и согласился отдать корону Оллару в надежде, что тот сможет спасти разваливающуюся страну. Он попросил Рамиро убить его, потому что слишком боялся самоубийства. Уверен, что уйти вот так трусливо — достойно Чести? Или твоей безграничной верности, мальчик? Как такое могло быть? Может, именно здесь и притаилась ложь? У Ричарда из глаз текли злые слезы, и он прятал их в теплой золотистой шкуре леопарда. Нет, все было правдой. То, что он видел глазами других, укладывалось в слишком стройную картину. Эрнани Ракан сам отказался быть королем. Эрнани Ракан своими руками уничтожил Талигойю. Эрнани Ракан принял смерть от клинка Рамиро по собственной просьбе. Потому что был трусом — или все же потому, что верил: новая империя окажется лучше старой? И честный, благородный, но наивный Алан Окделл. — Он готов был принять другого короля, сам понимал, что Раканы больше не состоятельны, как правящая династия. Но когда человека, которого он называл другом, обвинили в убийстве — он даже не пожелал выслушать того до конца. Предположим, его еще можно понять, но ты уверен, что ради Талигойи и тебе не придется убить по ложному обвинению, мальчик? Уверен ли он? Туман влагой оседал на одежде и коже, и Ричард задрожал. — А может, ты дрожишь не от холода? — на этот раз Леворукий снова решил почтить его вниманием лично. Выглядел он, правда, непривычно — в потрепанной, обожженной одежде и с ярко-алой царапиной на щеке. — Ты ведь уже понял, зачем я тебе это показал, правда? Ричард исступленно замотал головой. Нет! Его никто не обманывал! Матушка, дядя Эйвон, эр Август, королева — они не могли лгать! — Но можно ведь еще и просто недоговаривать, — вкрадчивый шепот вливался в уши горьким ядом. — Я знаю, ты читал книги — и понял, как легко скрыть истину за нагромождениями слов. Скажи, ты знаешь, как умер твой отец, мальчик? — Алва убил его! Вызвал на дуэль, чтобы поглумиться над калекой — и убил! — Поглумиться — или спасти от бесчестья? Если бы Алва просто выполнил свой долг, то твой отец предстал бы перед королевским судом как зачинщик восстания — и тогда наказание пало бы на весь род Окделлов. Титул, земли... кто знает, чего еще вы лишились бы. Снова. Но Алва вызвал его на дуэль — и твой отец умер Человеком Чести. Ты, и правда, считаешь, что по-иному вышло бы лучше, мальчик? — Почему ты все это мне говоришь? Зачем?.. — обиженные, горькие слезы комком вставали в горле, и Ричард начал задыхаться, как когда-то давно в детстве. — Мне это было не нужно! Леворукий безрадостно, но понимающе улыбнулся: — Скоро Излом. Скалы уступят место Ветру. Или не уступят. Мир балансирует на лезвии ножа, мальчик. И каким бы там вашим местным демоном ты меня не считал — мир этот мне нравится. В твоих силах поддержать его — или столкнуть навстречу гибели. Научись же ты все-таки думать, слышать и видеть! Обещаю, хуже не станет. Ладони на щеках обожгли холодом морозной надорской зимы, а последовавшее прикосновение губ к губам опалило жаром кузнечного горнила. Но на этот раз мир не спешил развеиваться в дымке, и Ричард, удивляясь сам себе, изо всех сил укусил Леворукого, словно пытаясь отомстить за всю эту вываленную на него ненужную ответственность. Когда губы Леворукого приоткрылись в ответ, Ричард обреченно застонал. Рот наполнился теплой соленой кровью. Искры торжествующе и громогласно пели.

* * *

А наутро Ричард снова сидел в библиотеке и отчаянно не решался открыть лежавшую на столе тонкую и скромную книгу, которую он отыскал на самом дальнем стеллаже. «Восстание 393 года Круга Скал: историческая справка». В глубине души Ричард и так понимал, что сможет узнать, если осмелится заглянуть внутрь. Но резать свои заблуждения по живому было слишком боязно. Почему все-таки матушка никогда не упоминала о суде, что ждал бы отца после поражения? Не знала? Трудно поверить. Считала, что Честь и Талигойя стоят потери благосостояния? Тогда почему так ненавидела кардинала за то, что по его приказу Надор обложили почти неподъемными налогами? Да, их положение после смерти Эгмонта было ужасным, но лишь сейчас Ричард задумался, что ведь могло — и должно — было быть еще хуже. Но для матушки значение имело лишь непрошеное благородство Алвы, за которое она его, пожалуй, и ненавидела больше всего. А вот о чем Ричарду задумываться совсем не хотелось, так это о причинах, по которым ему о возможном суде сообщить не посчитали нужным вовсе. Даже эр Август всегда говорил только о несправедливости по отношению к Окделлам и другим Людям Чести — но никогда и словом не обмолвился о том, что король, по сути, поступил довольно благосклонно. Почему убивать за Талигойю было Честью, а убивать в защиту Талига — бесчестьем? Ричард никогда не задумывался — он просто послушно впитывал все рассказы. Но сейчас тяжелые, гнетущие мысли перекатывались в голове, как валуны, что пытались улечься на новом месте поудобнее после того, как река принесла их из верховьев в низину. Ричард невесело хмыкнул. Еще полгода назад ему и в голову не пришло бы задаваться подобными вопросами. Нерешительно потянувшись к книге, он, наконец, робко приподнял обложку. — Интересные книги вы читаете, юноша, — от раздавшегося из-за плеча голоса Алвы Ричард вздрогнул. — Восстание? Серьезно? Душещипательных и живописных рассказов кансилльера вам уже не хватает? Или старый ызарг с годами потерял красноречие и разучился развешивать лапшу по доверчивым юным ушам? Ричард с отстраненным удивлением отметил, что оскорбления в адрес эра Августа его отчего-то совсем не задели. Искры под кожей внезапно вспыхнули ярче, согревая и даря решимость, и Ричард, вскинув голову, взглянул Алве прямо в глаза: — Эр Август не смог бы ответить на мой вопрос. Но сможете вы, монсеньор. Скажите, почему вы вызвали моего отца на дуэль? Пусть у него и не было шанса, но... — Не было шанса? — перебил Алва с деланым удивлением. — На линии? Вы должно быть шутите! Линия?! Ричарду никто не говорил! А Алва, похоже, и правда, был сумасшедшим! Линия, ну кто бы мог подумать. Но... — Не уходите от ответа, монсеньор, — твердо ответил Ричард и добавил неожиданно робко: — Пожалуйста. Со склоненной головой Алва в самом деле походил на большого ворона. Он внимательно оглядел Ричарда с ног до макушки и чуть насмешливо хмыкнул, но ответить соизволил серьезно: — Что ж... Ваш отец, Ричард, заслужил толику моего уважения, вот и все. Когда он со своими людьми отступал к Ренквахе, исход восстания был уже предрешен. Это понимали и я, и он — и его номинальные союзники, заметьте, тоже Люди Чести. Но почему-то с ополчением в то кошмарное болото отправился лишь ваш отец. Я невысокого мнения о его уме, да и выбранную им сторону до сих пор считаю изначально проигравшей. Но то, что он не бросил своих людей и до последнего сражался вместе с ними — вот это в моих глазах было куда важнее всей вашей высокопарной болтовни о Чести и Талигойе. Внимательно выслушав Алву, Ричард задумчиво кивнул. Эти слова почти до боли напомнили Рамиро — как же Алва был похож на него! — и Леворукого и заставили еще сильнее утвердиться в своем решении. Честь — это не Талигойя. Честь — это когда ты делаешь выбор по совести и готов принять все последствия. — Не этого ожидали, юноша? Я вас оскорбил? — время откровенностей закончилось, и тон Алвы снова стал ехидным. Ричард качнул головой: — Я не знал, чего ожидать. Поэтому и спросил. И поэтому же было бы глупо оскорбляться — я сам хотел узнать правду. На этот раз Алва молчал еще дольше. Не сводил с Ричарда оценивающего взгляда и молчал. А Ричард смотрел в ответ. — Хм, пожалуй, есть вероятность, что из вас еще выйдет толк, Ричард. Завтра на рассвете я буду ждать во дворе. Иногда оруженосцев можно и поучить чему-нибудь полезному. Например, фехтованию.

* * *

После этого разговора Ричард твердо решил, что хватит ему витать в грезах, тем более, он уже увидел все, что хотел показать ему Леворукий. Еще и Алва всерьез взялся за его воспитание и теперь по утрам гонял до седьмого пота со шпагой, а следом отправлял в библиотеку разбираться с тактикой и стратегией старых сражений; требовал сопровождать его во время проверки городских гарнизонов, а по вечерам брал с собой во дворец или к Марианне. Но леопард продолжал приходить, и Ричард ночи напролет чесал большущую кошку за ушами и под горлом, вслушиваясь в ее басовитое глухое урчание. Он не знал, почему леопард Леворукого — а, может, в каком-то смысле и сам Леворукий — до сих пор не ушел, но такие сны были куда приятнее ночей, когда он по десятому кругу обдумывал недоговорки эра Августа, матушки и королевы и пытался отличить в них ложь от правды. А когда они с Алвой отправились в Варасту, все вообще стало почти таким же прекрасным и беззаботным, как раньше. Можно было на время забыть о сомнениях и метаниях и просто выполнять приказы. Если бы не Оскар, Ричард был бы доволен почти всем. Хотя поначалу тот Ричарду даже понравился. Но когда Оскар начинал сомневаться в способностях Алвы, в Ричарде просыпался глухой протест. Алва пока не так уж много рассказал Ричарду о тактике и стратегии — наверное, ему всего лишь не хватило времени — но единственное, что Ричард уже уяснил прочно: никогда нельзя действовать шаблонно. А Оскар собирался поступить именно так и, что раздражало сильнее всего, не хотел слушать доводов рассудка. Точь-в-точь как сам Ричард совсем недавно. Но все же в ночь, когда Оскар собирался сбежать со своим отрядом, Ричард искренне хотел его остановить. И остановил бы, даже если бы пришлось его связать, но... Леопард во сне лежал на боку, а вокруг него лениво и хищно закручивались пряди тумана. Ричарду на миг померещилось, что эта мгла жива, что она хочет забрать у зверя жизнь, поглотить его тело... Резко тряхнув головой, чтобы отогнать наваждение, он бросился вперед и опустился перед леопардом на колени, осторожно приподнимая ему голову. Раньше всегда такие яркие и живые глаза устало приоткрылись, и Ричард испугался еще сильнее из-за отразившейся во взгляде боли. И в этот самый миг зелень плеснула наружу. Ричард видел... Видел... Бой, но не обычный. Здесь двое сражались против какой-то жуткой, бесформенной и бесцветной пустоты, а еще три тела лежали на земле в позах поломанных кукол. Граница с пустотой проходила по идеально ровной линии, но ничто раз за разом выпускало вперед тонкие щупальца, которые пытались добраться до двух высоких мужчин с широкими длинными мечами. Приглядевшись внимательнее, Ричард с изумлением и внезапно перехватившим горло испугом узнал в одном из них Леворукого. Вот какое-то щупальце почти дотянулось до него, но в последний миг Леворукий неловко, почти подворачивая ногу, отпрыгнул в сторону и ударил сбоку мечом. Раздалось мерзкое чавканье, отросток пустоты взорвался во все стороны белесыми каплями — и когда одна из них упала ему на руку, Леворукий приглушенно выругался. — Одинокий! — второй воин обернулся лишь на миг, но пустоте хватило и этого: несколько плетей мигом переплелись и как хлыстом стегнули его по боку. Удар отбросил мужчину на несколько метров — и больше он уже не поднялся. Леворукий остался один против бездны. Но он не стал прерываться на страх или горе, нет. Отпрыгнув от границы чуть дальше — щупалец мигом стало раза в два больше, словно пустота тоже могла чувствовать слабость в обороне — Леворукий одним решительным движением провел мечом вдоль предплечья; и Ричард только сейчас обратил внимание, что меч тот держал вполне себе в правой руке! Кровь в ране буквально вскипела, вспучилась алыми отростками и вспыхнула лилово-багровым пламенем. Левор... нет, теперь Ричарду уже казалось глупым так его называть. Одинокий — так ведь позвал его товарищ? — взмахнул рукой в сторону ничто, и капли огненной крови, попадая на отростки, начали прожигать в них язвы и дыры. Пустота дрогнула. Ричард готов был выдохнуть с облегчением — почему? это ведь всего лишь сон? какое ему дело до Ле... Одинокого? — но в этот самый миг ничто снова качнулось вперед, встрепенулось — и рассыпалось на огромную стаю гигантских бабочек. Чернильно-черных бабочек с белыми отметинами-черепами на нижних крыльях. Когда эта непроницаемое море тьмы с головой поглотило Одинокого, Ричард закричал и проснулся. Искры в его крови погасли все до одной.

* * *

Теперь Ричарда постоянно знобило. Не хотелось ничего делать — только свернуться клубочком и греться. Он и подумать не мог, что за год так привыкнет к чуждому поначалу теплу и энергии. А сейчас он почти физически ощущал, как внутри разливается холод. А еще ему было до странного горько оттого, что Одинокий погиб. После недавнего сна Ричард все же поверил, что к нему являлся отнюдь не Леворукий. Демон не стал бы сражаться с той ужасающей пустотой — а за спинами воинов Ричард успел разглядеть целое ожерелье из миров, которое они защищали ценой своих жизней. На Дарамском поле Ричард вроде бы вышел из апатии, хотя до этого проигнорировал даже расстрел Оскара, но горечь никуда не исчезала. Горечь и благодарность — ведь во всем мире только Одинокий взялся рассказать и показать ему, что такое настоящая честь. Алва смотрел на него с легким подозрением, но Ричард не собирался ни с кем объясняться. Это было только его дело. Но когда уже после смерти Адгемара к Ричарду подошла Премудрая Гарра и попросила — нет, даже потребовала — подняться с ней к алтарю, опешили все. Первым опомнился Алва и немедленно поинтересовался: — Почему он, уважаемая? Гарра же, пошамкав остатками зубов, прошепелявила невнятно: — У он в крови огонь. Бакра быть рад. Ричард, мигом сообразив, что за «огонь» ведьма имеет в виду, вздрогнул от прошедшей по коже волны мурашек и, качнув головой, поправил ее: — Нет у меня больше никакого огня. Погас. Но Гарра, затрясшись от негодования, ткнула дрожащим пальцем Ричарду прямо в нос: — Глупый. Огонь так просто не гаснуть. Ты идти со мной. Ричард уже собирался снова возразить, но тут вмешался Алва: — Делайте, как она говорит, юноша. Меня тоже позвали, так что не бойтесь так уж откровенно. Насупившись, Ричард хмуро буркнул: — Я и не боюсь, — но все же перестал сопротивляться. Огонь не гаснет, как же. Если только не исчезает его источник. Когда камни угрожающе и самую капельку нежно зарокотали у него под ногами, Ричард напрягся и попытался сбежать вниз с площадки, но опоздал. Он уже несся вместе с селем, сметая все на своем пути, калеча деревья, уничтожая людей и животных... и с размаху влетая в такой памятный красноватый туман. Знакомый, пусть и до жути усталый и словно бы больной голос, раздавшийся из-за спины, в первый момент показался Ричарду продолжением видения, навеянного камнями: — Нерешительный мальчик. Ты уже дважды слышал, как поют для тебя Скалы. Так не бойся их, а учись понимать. И они никогда не ослушаются своего Повелителя. Рывком развернувшись, Ричард впился настойчивым и недоверчивым взглядом в Одинокого. Тот стоял, чуть припав на правую ногу; привычный красный камзол был не надет, а лишь накинут на плечи, а левая рука бессильно висела вдоль тела, от плеча до самой кисти перемотанная белоснежными повязками. — Ты... ты не умер?! Я ведь видел, как те бабочки... пустота... — Ричард был растерян и самую капельку возмущен. А Одинокий в ответ неловко и вроде бы слегка виновато пожал плечами. — В самую последнюю минуту мне пришли на помощь. Мне жаль, что ты увидел Чуждое. Я ошибся, когда, уходя в прошлый раз, не забрал часть своей силы, что оставлял в твоих снах. — Ты... Я... я расстроился! И мне было холодно! — Ричард и сам не заметил, как оказался совсем рядом с ним и, вцепившись в ворот камзола, попытался тряхнуть, наверняка причиняя боль. Вот только вина в глазах Одинокого от этого начала сменяться теплым и чуточку насмешливым удивлением. — Прости, но ведь еще в прошлую нашу встречу ты считал меня демоном. Я не думал, что ты расстроишься из-за смерти монстра... Насупившись, Ричард пробормотал: — Я же видел, как ты защищал миры от той пустоты. Конечно, я больше не считаю тебя демоном. И еще, я хотел поблагодарить тебя... за то, что ты мне показал. Вот сейчас Одинокий по-настоящему улыбался: — Рад, что в этот раз мне удалось подобрать нужные слова. Что ж, тогда я желаю тебе удачи, мальчик. Думаю, теперь хотя бы от тебя миру не грозит опасности. Вздрогнув, Ричард покрепче стиснул в кулаках алую жесткую ткань. Он не знал, в какой момент успел счесть Одинокого неотъемлемой частью своей жизни, но при мысли о том, что вот так сразу только что вновь обретенный друг исчезнет навсегда, у Ричарда больно заныли кончики пальцев. — Удачи?.. Ты больше не придешь? — Зачем? В моих советах ты, кажется, больше не нуждаешься. — Но мне все еще холодно! — Ричард, — Одинокий впервые назвал его по имени, и Ричард замер. — У тебя уже есть свое собственно тепло. Пробудишь Скалы — проснется и оно. Я просто поделился с тобой капелькой силы, потому что моя кровь может сжигать память о прошлом. В твоем случае она всего лишь помогла по-другому взглянуть на вещи. Больше она тебе не нужна. Молчание затягивалось — Ричард не знал, что еще сказать, но не хотел и отпускать Одинокого. А тот неожиданно проказливо ухмыльнулся: — Хотя, если тебе просто понравилось целоваться... Ричард вспыхнул, и Одинокий тихонько засмеялся. Но... Ричард понял это только сейчас, но с Одиноким тоже было тепло; пусть искры так и не вернулись, но Ричарда все равно больше не мучила постоянная, едва заметная, но такая неприятная дрожь. Так, может, и сейчас дело было не в холоде? Может, все это время Ричард на самом деле боялся, что больше не встретит в жизни человека, который смог бы его понять и подсказать верный путь, но не осудить. Того, кто мог бы стать другом, как бы глупо это ни звучало в отношении непостижимого сверхъестественного существа, каким несомненно являлся Одинокий. Решившись, Ричард, не позволяя себе задуматься, прянул вперед и прижался губами к губам Одинокого, заставляя того замолчать. Ричард понятия не имел, что делать дальше, — но и отпускать его вот так запросто не собирался. Одинокий, как в самую первую их встречу, опустил руки Ричарду на шею и осторожно отстранился. — Пожалуй, я ошибся насчет твоей нерешительности. Уверен? И Ричард, готовясь прыгнуть в неизвестность и нисколько не сомневаясь, что его подхватят, твердо кивнул.

Эпилог.

— Я вижу, ты все понял. Убить Ворона предстоит тебе. Это кольцо принадлежало роду Эпинэ. Если дважды нажать ногтем молнию, кольцо откроется. Там две маленькие крупинки. Каждой хватит на бутылку вина. Август Штанцлер умел говорить вдохновенно — этого у него было не отнять. Но он, похоже, перестал разбираться в людях. Или просто отвык от Ричарда — тот теперь не часто захаживал к старому больному человеку, ссылаясь на запрет Алвы. Выслушав рассказ о списке Дорака, Ричард долго молчал, собираясь с мыслями. В голове сам собой зазвучал знакомый шепот, повторяя давние советы. «Учись думать». Принять, что Дорак доверил бы бумаге настолько рискованный план, и так было трудно. Принять, что на него согласился Алва, было вообще невозможно. Ричард достаточно хорошо его знал, и мог уверенно заявить — таким врагам, как Люди Чести, Алва не стал бы бить в спину, просто потому что это было бы слишком легко. «Учись видеть и слышать». Оруженосец убивающий своего монсеньора, которому приносил клятву? Штанцлер очень ловко обошел стороной вопрос, насколько соответствует Чести подобный поступок. Да еще это кольцо... Он был заранее уверен, что Ричард согласится убить Алву, по той лишь причине, что это должно было пойти на благо великой Талигойе. «Учись понимать». Камни под домом подрагивали, глухо ворчали и едва ощутимо ворочались в своих ложах. Камни чувствовали угрозу и готовились напасть. Тряхнув головой, Ричард твердо ответил: — Простите, эр Август, но подобный поступок не совпадает с моими представлениями о Чести. Штанцлер понимающе покивал и, как-то странно и неловко взмахнув рукой над столом, спрятал кольцо в карман. — Я понимаю, Ри... — что было сказано дальше, Ричард не разобрал, потому что в этот самый миг у него в ушах разъяренно загромыхали камни. — ...выпей со мной шадди? — во внезапно наступившей гробовой тишине Ричард все же расслышал последние слова и поднял голову. Чуть подрагивающей рукой Штанцлер протягивал ему чашку с темным напитком. Словно завороженный, Ричард потянулся навстречу, и, когда его пальцы соприкоснулись с белоснежным фарфором, фундамент дома содрогнулся. С испуганным возгласом Штанцлер вскочил с кресла, но стоило ему сделать шаг в сторону, как пол просел прямо под его ногами. Глухой вскрик — и только шорох осыпающегося со стен песка и мелких камешков. Совершенно спокойно поставив чашку обратно на стол, Ричард направился к выходу. Он уже знал, что Скалы никогда не злятся без причины — но всегда безжалостно карают тех, кто покушается на жизнь их Повелителя. За спиной Ричарда из медленно проседающего под землю особняка с испуганными вскриками выбегали слуги. Ричард шел домой.

* * *

Алва пил у себя в кабинете в обнимку с гитарой. В задумчивости замерев на пороге, Ричард решал, стоит ли спросить о списке Дорака сегодня или все-таки подождать до завтра, когда Алва, в последний раз ударив по струнам, вскинул голову, ухмыльнулся и поманил Ричарда к себе. — Присаживайтесь, юноша. Сегодня у нас есть, что обсудить. Вы ведь наверняка слышали, что не далее как пару часов назад особняк наимерзейшего господина кансилльера провалился под землю. Люди судачат, что это были либо происки Леворукого, либо кара Всевышнего. А что думаете вы? Ричард улыбнулся. Поймал в темном углу за камином отблеск зеленых глаз. И немного мечтательным тоном ответил: — Первый вариант. Однозначно.