...and I love you, Belle

Розы ещё пахнут кровью, когда Румпельштильцхен преподносит их Белль. Она не видит этого, не замечает, и её рот расцветает в яркой улыбке, а маленькие руки тянутся навстречу — обнять. Белль спросит, как дела, как чувствует себя Румпельштильцхен — а если глупое «кого ты опять убивал или мучил?», тогда он ловко увильнёт от прямого ответа. «Всё в порядке, милая», — он касается её губ своими, совсем легко — чтобы не потерять драгоценную магию. Когда чудовище любит, чудовищем станет и та, кого он любит. Просто потому, что она рядом — и улыбается, смотрит в будто припорошенные золотой пылью глаза, а должна бы бежать от них. Пока Румпельштильцхен обнимает Белль, пока она несёт ему чай на подносе, в подземелье медленно умирает, кашляя кровью, человек уже без имени, и смотрит на обрубки собственных ног единственным оставшимся у него глазом. Между смертью и солнечным светом, между блюдом горячих булочек и заблёванным полом пыточной — так будут тянуться эти дни. Белль смеётся, гладит Румпельштильцхена по плечу, любит его. Цвет у этой любви меняется, а в воздухе дрожит-разливается чудесный запах. Иногда — лишь иногда — Белль чудится в нём вонь гниения. А у тонких губ Румпельштильцхена — ей только кажется! — вкус чего-то затхлого. Но это проходит, уступая место побеждающему аромату роз. И Белль зарывается пальцами в небрежно лохматые кудри, с привычной нежностью целует сухую, увядшую золотистую щёку. Румпельштильцхен заглушает своим смехом отзвуки чьих-то криков из темницы. Уводит Белль в спальню, где она услышит только его шёпот, ощутит лишь его дыхание на своей груди, такой податливой и белой. Белль любит этот мутный взгляд, когда Румпельштильцхен почти теряет над собой контроль; в ней тоже просыпается первобытное, дикое, в её прерывистом дыхании и закушенной до крови губе. Розовые лепестки рассыпаны по широкому ложу — память о бесчисленных гастонах. Белль удобнее не выяснять, откуда эти безмолвные свидетели того, как Румпельштильцхен берёт её и задыхается от нежности ласкового убийцы. Ночь окружает темнотой, а ложе уже не в лепестках, а в крови, но Белль не видит — она стонет, и мокрые тёмные волосы падают на её закрытые веки. А Румпельштильцхен улыбается радостной улыбкой ребёнка, который любит ломать игрушки — до хруста их живых косточек, до крови, брызнувшей из мёртвых лепестков. Когда Белль, утомлённая и счастливая, уснёт, он будет беречь её сон, водя дрожащими пальцами по её лицу, любуясь своей прекрасной принцессой. Не быть игрушкой в руках чудовища ещё хуже, чем быть ею.