burn it

      Если бы у него спросили, какого чёрта последние несколько недель он не выпускает телефон из рук – он бы злобно посмотрел на спросившего, чуть ли не убивая взглядом. Если бы кто-то спросил, когда он начал лихорадочно строчить каждую мысль или идею в заметках телефона, первым бы делом он отмотал все записи вниз и понял бы – слишком давно "я должен сжечь это" началось. Если бы кто-то спросил об их отношениях – он бы тупо промолчал или выдавил привычное “он тупица, которого ещё сыскать проблемно” и изо всех сил бы старался держать лицо и не позволить глупой улыбке расползтись по лицу – потому что этот тупица ему нравился до дрожи в коленях и до позорных дрочек в душе после тренировки или в кровати перед сном.       Первое время Кагеяма ничего не понимал – не желал понимать, и сваливал лёгкий румянец на летнюю жару или духоту в тренировочном зале, а галопом скачущее сердце при виде выражения лица Хинаты, когда тот бьёт его пас – на какое-нибудь не особо страшное заболевание, которое не будет мешать ему заниматься волейболом и дальше. Прогадал – болезнь мешала не только играть, но и учиться. Концентрация из-за вечных мыслей о рыжем недоразумении была нулевой, координация движений хромала – что уж и говорить, если даже ручка из пальцев стала выпадать намного чаще, а пасы после коротких взглядов, брошенных в сторону коротышки, часто выходили не такими идеальными, как прежде? Мысли постоянно были заняты – будто Хината просто решил снять его мозг в аренду, притом бесплатно. Тобио пытался осознать, понять, принять, но страх быть непризнанным с другой стороны многотонным грузом давил на невсесильные плечи.       У безнадёжно влюблённых людей в головах роятся глупые мысли. Из глупых мыслей выливаются глупые поступки, а из них – катящаяся куда-то жизнь. У безнадёжно влюблённого Кагеямы в его пустой голове роилось множество мыслей и идей, которые он до невозможного боялся озвучивать или совершать, потому что один промах – и всё: тайна раскроется, Хината отдалится, а вытекающим из “болезни” станут страдания, от которых Тобио успел отвыкнуть за несколько месяцев.       Тобио честно старался избегать рыжего, не разговаривать с ним, не видеть, не слышать – заставить его исчезнуть из головы. Безуспешно. Чем дольше Кагеяма не общался с Шоё, тем сильнее внутри что-то давило и скручивало. Странное чувство – эта грёбаная постоянная потребность в человеке. Ты не хочешь, но одновременно желаешь этого больше всего, ты отрицаешь, но одновременно уже всё принял и знаешь, чем это сулит.       Шаг второй в устранении болезни – убрать причину. Или убраться самому. Перевестись из Карасуно – нет. Уйти из волейбольного клуба – нет. Уйти от Шоё – ни за что. Писать о своих мыслях и ощущениях в заметках телефона – почему бы и нет.       Сначала связующий ограничивался лишь одной или двумя строчками – обрывочными фразами, как-то мутно – порой даже слишком прозрачно – связанными с нападающим. Первое время этого правда хватало: постоянная потребность в человеке, который не видит в тебе ничего большего, чем просто товарища, соперника, идеального связующего, пропадала на некоторое время, позволяя заняться чем-то полезным и спокойно вдохнуть – не воздух, что полностью полон Шоё – свежую порцию смертельно необходимого кислорода, здорово отрезвляющего, хоть и ненадолго.       Дальше, по определению Кагеямы, следовала первая ступень его личного ада. Хината круглыми сутками ошивался рядом, дарил сотню невероятных улыбок, строчил смски круглыми сутками – будь то контрольная или четыре часа ночи, часто касался и даже снился.       Со снами и началось нечто ужасное.       Раньше заметки не занимали больше двух строчек.       "Видел Хинату. Кажется, мой план работает, хоть и не на все 100%".       "Снова разговариваем. Такого счастливого лица у него не было за последний месяц точно, я в этом уверен."       "Сугавара-сан говорит, что я должен уважать чувства Хинаты, но его улыбка намекала на двусмысленность сказанного."       "Победили. Он был невероятен, и я кое-как сдерживался, чтобы не обнять его или не поднять на руках высоко над полом."       Следующие же записи обретали свои очертания ещё ранним утром или глубокой ночью – как повезёт (или не повезёт, слишком сложно выбрать) проснуться. Любое пробуждение начиналось с внушительного стояка, который слишком неприятно перетягивало резинкой боксёров – господи, зачем придумали эту неудобную штуку? Сил терпеть возбуждение не было, а мысли о мертвых котятах или забитых насмерть ком-то там не способны были затмить мысли о Шоё – яркие, громкие, всепоглощающие. Рука сама тянулась вниз, мягко проходясь по накаченному прессу лишь кончиками пальцев, слегка дразня, резко дёргала ненужную в такие моменты тряпку вниз, освобождая изнывающий член от чуть ли не стальных тисков. Представлять Шоё специально даже не требовалось, а пары дёрганных движений хватало, чтобы кончить себе же в руку – свежие отголоски сна всё ещё мельтешили на краю сознания, добродушно подкидывая самые возбуждающие кадры, а не выстанывать имя блокирующего казалось невозможным – наслаждение охватывало с ног до головы, полностью утягивало за собой, позволяло мыслям разлететься как осколкам цветного стекла: резко, шумно и незабываемо.       Из однострочного дневника лечение переходило на немалого размера тексты – учитель литературы был бы горд за хорошие сравнения, если бы не контекст – описывать события и чувства коротко больше не получалось, а искусственная темнота комнаты чуть раньше заката подталкивала на громоздкие описания чего-то, что раньше для Кагеямы было лишь пустым звуком.       “Я просто прошёл мимо него, и мы даже не заговорили, но внутри будто всё трескается и тонет в чёртовом водовороте, затягивающим всё – и даже меня самого. Достаточно одного короткого взгляда, и я понимаю, что я ничего не могу поделать с этим, а маленькая дверь с табличкой “выход” с каждой секундой растворяется перед моими глазами, будто жалкий мираж умирающего. Я и есть этот умирающий – хоть и выхода искать не хочется, но он необходим как глоток свежего воздуха, как взгляд на чистое, безоблачное небо, как ощущение земли под босыми ногами. Я умираю в этом, и я хочу умирать бесконечно, постоянно и мучительно долго, потому что смерть – что-то далёкое, что сможет разрушить меня до основания, но она – далека, как бесчисленные звёзды на ночном небе, а ощущение приближающейся смерти – лучшее и одновременно самое страшное чувство.”       Текстов становилось всё больше, слова громче, а ощущения не пропадали никуда. Первоначальный план – провален, влюбиться в Хинату ещё больше – выполнено.       Перед очередным тренировочным матчем с Фукуродани Тобио провёл весь день и полночи в спортзале, тренируя новый пас. Просто бить по бутылкам даже со стопроцентным уровнем концентрации не выходило, а представляя Хинату – мяч будто сам тянулся к нападающему, пытался коснуться чужой руки и позволить отбить себя. “Идеальное сцепление”, говорили многие. “Безукоризненно точные пасы”, говорят все. “Совершенный непобедимый дуэт”, думают все, кроме самого Кагеямы.       Самый сложный оппонент для Тобио не чужой блокирующий, атакующий или подающий, а никто иной, как Хината. Подсмотренные атаки Иваизуми-сана или Ушиджимы не пугали так, как выход рыжеволосого на площадку. Ничего не пугало так, как возможность облажаться после многодневных тренировок, уймы слитого на это времени, кучи усилий. Но мячу будто и не нужен был контроль вовсе – стоит Кагеяме коснуться мяча, как тот сам движется навстречу замахнувшейся руке нападающего. Всё до невероятного просто и до невозможного сложно.       Тренировки выматывали до такой степени, что доползти до душа казалось непосильной задачей, а спать удобно и в коридоре даже без футона. И без Хинаты под боком. Поэтому Тобио собирал крохотные остатки сил, доползал до душа, кое-как простаивая положенные пятнадцать минут под прохладной водой, и тащился в общую комнату, заваливался на футон и поворачивался спиной к Хинате. Всё равно проснулся в обнимку – это уже даже не удивляло. Хината, или даже сам Кагеяма, во сне постоянно норовит залезть на чужое место, руками и ногами обнимая Тобио, от чего тот не раз просыпается ночью – до невероятного жарко, но слишком уютно, чтобы и шевелиться лишний раз.       Ранним утром матч с Фукуродани, думает Кагеяма про себя. Нужно выспаться, говорит он себе. Но всё, о чём он может думать полночи – тёплые ладони Хинаты, обнимающие его за бока, и ровное горячее дыхание, опаляющее обнажённую шею. И о том, как хорошо, наверное, обнимать Хинату постоянно. Или целовать того. Телефон доставать нельзя, чтобы ненароком не разбудить никого, поэтому Кагеяма размышляет полночи. Думает, мечтает, представляет – в перерывах между громоздкими тяжёлыми мыслями невесомо касается лба Шоё губами или убирает прилипшие от пота волосы со лба, на что второй смешно фыркает во сне, морщится и слабо улыбается – Кагеяма искренне надеется, что всё это время Хината спит, а не умело притворяется. Ближе к утру удаётся заснуть, но через несколько часов подъём. Тобио снова будет делать вид, что ему неприятно общество Хинаты на своём футоне, и привычно ворчать, когда на самом деле хочется широко улыбнуться и прижать Шоё к себе ещё раз. И желательно – не отпускать вообще.       В стартовом составе изменений не было, разве что на площадку сначала вышел не Нишиноя, а Хината. Шоё в самом начале матча на площадке – чревато последствиями или очередной возможностью лажануться, когда взгляд дольше, чем требуется, задерживается на копне рыжих волос или на выглядывающих из-под форменной футболки ключицах.       Изменялся Хината постепенно – сначала прыжки стали на несколько сантиметров выше, удары определённо стали сильнее и легче пробивали блоки, координация на высшем уровне практически весь матч. Отсутствие паники после кривого паса, принятие снизу сложных мячей – всё это показывало, как сильно Хината стремился стать лучше, и будто бросал вызов связующему: не станешь лучше сам, я с лёгкостью обскочу тебя и оставлю позади. Такое точно не осталось незамеченным – часы тренировок в пустом зале или на пару с Ячи, долгие расчёты нужной силы и направления, всё это давало определённые плоды. Первый пас, второй – привычные быстрые проходили с невероятной скоростью, но новую быструю применять было страшно. Страшно снова промахнуться, страшно остаться позади. Не хотелось проигрывать и снова остаться одному, когда, казалось, вот он – твой билет, бери и пользуйся, пока не найдёшь новый. Хината, так сказать, вторая половинка самого Тобио, полностью дополняющая его, достраивающая и лишь его.       Оставаться позади не хотелось – и пас был сделан. Считанные секунды полёта убивали Кагеяму, как многодневное ощущение ненужности или даже сильнее, но пас – чёткий, идеальный, лучший за последние недели, и удар – секунда в секунду, будто эти двое снова срослись, объединились в одно целое, где каждый – продолжение второго.       Даже несмотря на то, что странный дуэт был в действии, матч Карасуно проиграли и следующие два часа отрабатывали штрафы. Дайчи в этот день был сам не свой и гонял уставших до скрипа в суставах игроков вокруг спортзала, будто злился сам на себя. Или на всех сразу. Кагеяма с Хинатой, сойдя с площадки, больше не разговаривали, но всем было ясно: с этого дня всё наладится и пойдёт в гору, потому что эти двое изменились друг для друга в лучшую сторону, стали сильнее не для себя в отдельности, а друг для друга. Даже после проигрыша Тобио считал точно так же – всё будет хорошо, они отточат этот приём, придумают множество новых и будут непобедимы вместе.       “Пока я здесь, ты непобедим”, – когда-то громко чуть ли не прокричал Тобио. “Пока мы вместе, мы непобедимы”, – хотел кричать сейчас. Кричать до боли в горле, до пропадающего голоса, до хриплого кашля. Хотелось кричать про то, какой Хината идеальный, какой нужный и необходимый. Какой красивый и трогательный. Как его хочется целовать и обнимать. Как хочется быть рядом не в качестве идеального связующего, а идеальной любви.       И он кричал. Не в голос и даже не в голове. Пальцы быстро набирали текст, где впервые, по невнимательности, проскользнуло имя Хинаты, глаза даже не следили за процессом, а сердце стучало где-то в горле, напоминая о том, что эта странная болезнь – слишком сложна и неудержима, чтобы пытаться приручить или вылечить с концами. Болезнь, с которой хочется быть до конца и с которой хочется распрощаться сию секунду.       “Осталось мало памяти”, твердит телефон, и Кагеяма с треском удаляет старые, не такие важные записи, вздыхая каждый раз, как щёлкнет это “удалить”. Удалить, сжечь, выкинуть, скомкать – даже сгореть самому, лишь бы это всё прекратилось.       – Кагеяма-кун, не засиживайся тут долго, иначе я присвою себе твой футон, – рыжая макушка показалась из-за дверцы ящика в раздевалке, чуть ли не над самой головой связующего. Тот дёрнулся и быстро захлопнул телефон, не позволяя любопытным глазам проникнуть в душу и перевернуть всё ещё сильнее.       – После душа сразу в комнату.       И вышел из раздевалки, оставив раскладушку на скамье, совсем позабыв о той. Мысли были забиты Хинатой под завязку, и воздух – воздух даже вдалеке от нападающего был заполнен им. Хотелось вдыхать бесконечно долго, не обращая внимание на обжигающую боль в грудной клетке и горле.       Оставленный мобильник приковывал к себе внимание, и Хинате, как бы ни сопротивлялся, было слишком любопытно, чем занимается Тобио целыми днями в этом телефоне.       – Может, у него появилась девушка, и в это лучше не лезть? – любопытства после сказанного стало лишь больше, а руки тянулись к телефону, будто тот и не какой-то телефон, а излюбленный волейбольный мяч.       – Если я его уроню, не будет же считаться, что я взял его, да? Я просто подниму его и сразу же положу на место…       Хината, стушевавшись, легонько подтолкнул телефон к краю скамейки – благо, что скамейка не высокая, иначе Кагеяма убил бы его за разбитый телефон – и толкнул указательным пальцем, после чего в пустой раздевалке раздался громкий стук, резко разрывающий образовавшуюся тишину. Шоё нервно огляделся – вокруг никого, значит, можно подглядеть. И лучше бы не подглядывал. Как только раскладушку открыли, экран засветился и запестрил многочисленными символами, складывающимися в огромные и красивые предложения – Хината был поражён тому, как заметки были написаны.       – Где он научился так писать, если спит на литературе и языках?       Но мелькнувшее в середине текста “Шоё” смутило рыжего, заставляя того перечитать всё с самого начала. Картинка в голове медленно собиралась кусочек за кусочком, наслаивалась и расширялась: странные взгляды, частые подколы, постоянные касания и вечное времяпровождение в телефоне – во всём этом виноват он и чувства, возникшие у Кагеямы к нему. Он листал заметку за заметкой, мысленно подмечая, как часто те появлялись в последнее время, и как редко появлялись короткие обрывочные фразы в начале позапрошлого месяца. Пальцы дрожали, сердце будто перестало биться вообще, а лёгкие определённо собирались отказать в ближайшие несколько секунд – дышать было сложно и больно, потому что всё это: все эти странности и даже некоторая доброта со стороны Тобио, всё это – появилось не просто так.       Ещё после матча в средней школе Шоё заинтересовался Кагеямой – высокий, сильный, красивый, не глупый. Неразговорчивый. Первое впечатление треснуло по швам, когда он встретил “Короля площадки” в спортзале Карасуно – за пару месяцев он стал ещё выше и даже симпатичнее, не учитывая это его вечное выражение а-ля “подойди, и я тебя убью” лица. И остался таким же неразговорчивым. И несговорчивым – тоже. Со временем ситуация менялась, и эти двое даже подружились – если это можно так назвать, конечно же. Если и не подружились, то определённо сблизились и стали чем-то единым хотя бы на площадке. И, кажется, Шоё влюбился. Стал чаще улыбаться, выше прыгать и громче кричать, стал стараться чаще касаться Кагеямы, но пытался не смотреть на того слишком часто. За несколько месяцев безответной любви Хината привык к этому и даже смирился с тем, что не выйдет ничего. И что пытаться – не надо тоже. И сдался. Сдаваться для Шоё является чем-то нереальным и противоречащим его естеству, но других путей не было – разрушить всё или сжечь дотла. Но и через несколько месяцев сжечь не получилось ничего, разве что симптомы выражались не так ярко, как в самом начале. Но оставленный телефон служил ничем иным, как горевшей спичкой. И цель её – не сжечь, а наоборот – зажечь то, что долгое время пыталось быть стёртым и выкинутым, что долгое время пряталось и не смело показываться.       Создать заметку в несколько слов – пустяк для ловких пальцев, но волнения от этого меньше не становилось. Громкий стук в ушах не позволял слышать ничего вокруг, руки всё ещё не хотели слушаться, а слишком резкий поворот на лязгнувшую дверцу шкафчика позади вылился в то, что раскрытый телефон с противным стуком упал к ногам Кагеямы, а Хината стоял, будто вкопанный, с широко распахнутыми глазами и открытым ртом.       – Ты уже знаешь, не так ли? – связующий нагнулся, присев на корточки, за телефоном, тонкими пальцами подцепляя тот, и, на ходу закрыв, крепко сжал тот в руке, что ещё немного – и казалось, будто тот треснет. Только тот собрался встать, как шершавые ладони Шоё схватили его за плечи, надавливая и не позволяя подняться.       – Знаю, но ты – нет, – Хината глубоко вдохнул, что даже Тобио слышал свист прохладного воздуха, проходящего через нос. Сжал пальцы на чужих плечах сильнее – так, что определённо останутся синяки. Вдохнул снова, сипло выдохнул через сжатые в трубочку губы.       – Это началось несколько месяцев назад. Ты был таким потрясающим и идеальным, а я был каким-то жалким карликом, в арсенале которого только высокие прыжки. Ты стал моей лестницей вверх, но, к удивлению, я не стал гирей, тащащей тебя вниз и переламывающей твои ступени. Я поднялся за счёт тебя, но и ты не оставался позади. Мы шли нога в ногу, шаг в шаг, постоянно оставаясь рядом и недалеко друг от друга – но одновременно слишком далеко. Непозволительно, больно. Я думал, это пройдёт. Минутное помешательство, наивная влюблённость, слепое восхищение. У меня было множество вариантов, но ни одного ответа – кроме того, что это не проходит. Это чувство вцеплялось в меня клешнями, намертво удерживая рядом с собой, не отпуская меня ни на миллиметр. Многие месяцы я просто смотрел на тебя – идеального тебя, такого невероятного, и думал, что вот она – моя боль. Ни поражение от Сейджо, ни те блоки – ничего не ранило меня сильнее, чем осознание того, что это – не пройдёт, и это – не то, что нужно тебе. Я спорил с этим долгое время, давил это, пытался уничтожить. Но я тебя люблю, Кагеяма. И я понимаю, что с этим я не могу поделать ничего.       Повисла оглушающая тишина, а напряжение, появившееся в раздевалке, можно было пронзать насквозь одним взглядом. Кагеяма неподвижно сидел на полу, даже несмотря на то, что ноги затекли от неудобной позы, а Хината пытался отдышаться – сделать вдох казалось чем-то из ряда фантастики, но пальцы всё ещё крепко держали плечи Тобио, не ослабляя хватки.       – Проверь телефон.       Кагеяма, так же не меняя позы, разжал сотовый и ловко перехватил его другой рукой, в считанные секунды поднимая крышку – в самом верху экрана появилась новая заметка, содержащая всего несколько слов.       “Не сжигай.”       Сотовый в очередной раз упал, разрезая неуютную тишину грохотом, Кагеяма встал на колени, а руки будто сами потянулись к Шоё – медленным движением обвил руками нападающего за талию, крепко сцепляя руки на пояснице, и уткнулся лицом в чужой живот. Говорить не хотелось вообще, да и слов – не было. Ни у Тобио, ни у Шоё. Хината запустил пятерню в тёмные, слабо просохшие волосы, медленно перебирая те и пропуская меж пальцев, смахивая образующиеся капли воды в стороны. Тишина из угнетающей превратилась в уютную, в тишину, где слов не требуется, а все мысли не желают озвучиваться. Тёплая тишина, обволакивающая со всех сторон, ласково обнимающая. Хината с трудом нагнулся так, чтобы коснуться губами чужой макушки, один раз, два. Прошептать заветное “не сжигай” между каждым поцелуем.       Тобио быстро поднялся на ноги, стараясь не позволять Хинате видеть его лицо, и вновь обнял того, но уже заботливо вжимая его голову в свою грудь, медленно поглаживая то по голове, то по шее, то по плечам. Хотелось плакать, но слёз не было. На душе стало так легко, как не было ни разу за последнее время, дышать стало легче, лёгкие перестали болеть, а сердце перестало болезненно сжиматься. В голове не отдавались глупые мысли о вероятных исходах, а все мысли были о том, какой же Хината тёплый и уютный. И как хорошо его обнимать. И спать в обнимку тоже, наверное, хорошо. Они обязательно проверят это сегодня. И завтра, и на следующей неделе, и на третьем году обучения в старшей школе.