Калёным железом

      Когда под конские копыта выкатился рыжий коротышка в нелепом лоскутном наряде, Морин Уверан смачно выругался и натянул поводья, осаживая злобно захрапевшего жеребца. Характер у вороного был на редкость мерзким, за что конь в своё время получил прозвание Шармат и не одну хорошую трёпку. Хозяина жеребец, впрочем, слушался беспрекословно, отыгрываясь на тех, кому не повезло оказаться поблизости. И данмер обычно не отказывал своему вороному в удовольствии лягнуть какого-нибудь разиню, неосторожно приблизившегося на расстояние укуса или удара копытом. Но не в этот раз. Внезапно проснувшееся чутье настоятельно рекомендовало не нарываться. А оно бывшего "лесничего" ещё ни разу не подводило.       – Куда прёшь, придурок? – рявкнул Морин.       Коротышка поднял голову, звякнув колокольцами, нашитыми на дурацкую шапку. Подведённые сажей глаза, набелённое лицо с круглыми красными пятнами на впалых щеках в обрамлении морковно-рыжих волос, прорисованная красным же ухмылка… шут. И хотя шутовской грим осыпался и потёк, а волосы слиплись неопрятными сосульками, общее впечатление по-прежнему было однозначным.       Шут. Скоморох. Паяц.       Данмер припомнил обрывки разговора владельца вайтранских конюшен с какой-то нордкой, случайно подслушанные им пару часов назад, пока мальчишка-конюх пытался заседлать Шармата:       "Клянусь Исмиром, это правда. Шут – колпак, дурацкий костюм и всё прочее. Прямо к северу отсюда… В телеге у этого дурака лежал гроб…"       "…Слухи о бунте в Хелгене, а теперь ещё и шуты на дорогах? Скайрим сошёл с ума…"       Не об этом ли парне шла речь?       Шут попытался ухватить Шармата под уздцы, но, похоже, оценил недвусмысленный оскал прижавшего уши жеребца и суетливо спрятал руку за спину.       – Ах, простите, благородный господин, – тоненьким голоском пропищал он. – Бедный Цицерон застрял. Ах, горе-злосчастье! Застрял! Застрял тут!       Шут махнул рукой в сторону телеги с наполовину сползшим ящиком, возле которой паслась стреноженная гнедая кобыла преклонных лет. Набелённое лицо приняло плаксивое выражение.       – Я вёз мою бедную любимую маму… – тоном маленького послушного мальчика продолжил он.       – Маму? В ящике? – не удержался от издёвки Морин.       Впрочем, длинный ящик на телеге действительно напоминал гроб… очень отдалённо, но напоминал. И, по мнению Морина, кроме "бедной любимой мамы", туда с лёгкостью поместилось бы с пяток "детишек"…       Подведённые глаза на миг нехорошо сощурились, и данмер едва-едва удержался, чтобы не потянуться к мечу. Морин Уверан уже много лет никого и ничего не боялся, но было во взгляде рыжего коротышки что-то такое…       – Ну, не её… – сердито буркнул шут. – Её труп! Она совсем мёртвая. Я везу мамочку в новый дом. В новый склеп. Но… аггх! – Цицерон потряс в воздухе крепко сжатыми кулаками. – Колесо сломалось! Проклятущее колесо! Сломалось!       – Случается, – равнодушно уронил данмер. – От меня-то ты чего хочешь?       – Помочь! Поговори с Лореем. У него ферма вон там, в стороне, – Цицерон снова взмахнул рукой, показывая направление. – У него есть инструменты! Он может мне помочь! Но не хочет! Отказывается! Убеди Лорея починить моё колесо! – Он снова попытался ухватить Шармата под уздцы, но жеребец прижал уши, и шут мгновенно отдёрнул руки. – Помоги! А Цицерон тебя вознаградит! Деньгами! Блестящими монетками!       Морин задумался. Хотелось отпустить натянутые поводья и позволить вороному стоптать странного размалеванного коротышку, но чутье по-прежнему подсказывало этого не делать. Да и намек на выполнение материнской воли данмеру импонировал, хоть он и не понимал странной традиции имперцев и нордов зарывать тела своих покойников в землю, бальзамируя их для лучшей сохранности. На потребу некромантам, Обливион их побери. То ли дело данмерские обычаи…       Сплюнув, он развернул Шармата и неспешно поехал к видневшейся неподалёку ферме.       Цицерон, разумеется, увязался следом.       Владелец фермы, Ванций Лорей, просьбе не обрадовался. Оттащив спешившегося Морина в сторону, он шёпотом возмутился, красноречиво покрутив пальцем у виска:       – Слушай, эльф, ты его рожу видел? Он же двинутый на всю голову! Шут? Здесь, в Скайриме? Да тут скоморохов уж лет сто не было!       – Ну, мало ли… Скоморох не скоморох, а волю матери выполнить пытался…       – Угу, слышал. И видел огроменный ящик, что он везет. Говорит, что это гроб, и он хочет похоронить свою мать. Мать-перемать... Да у него там что угодно может быть! Оружие. Контрабанда. Скума. Не хочу я в это дело ввязываться.       Данмер задумался. Странный скоморох ему не нравился. Но…       – Какой-то покойник там определённо имеется, – протянул он, – от этого парня бальзамирующими маслами разит будь здоров… да и мертвечиной тоже вроде попахивает. Не свежаком, правда, а…       Морин помялся. Его сородичи к тем, кто тревожит покой умерших, относились крайне неприязненно. И он не без оснований полагал, что его слова вызовут у собеседника бурю негодования.       – Драугры из старых могильников похоже воняют, – неуверенно произнёс он. – Мне недавно пришлось побывать в таком – у ривервудского торговца один воришка из банды, засевшей в Ветреном Пике, фамильную ценность спёр, а я подрядился её вернуть, – пояснил данмер в ответ на потяжелевший взгляд фермера. – Там на драугров и насмотрелся, пока за этим уродом гонялся. Ну и за его дружками заодно.       На самом деле "фамильная ценность" – увесистая золотая штуковина в виде стилизованной драконьей лапы, оказавшаяся ключом от погребальной палаты безымянного древненордского военачальника – отнюдь не была его целью в упомянутых руинах, всего лишь вовремя попав ему в руки. А о том, что она была украдена, он вообще узнал, только когда попытался продать её счастливому владельцу в ближайшем городишке вместе с несколькими более-менее презентабельно выглядящими побрякушками, найденными среди вытащенного бандитами из руин разнообразного барахла. Но рассказывать об этом Морин благоразумно не стал, постаравшись выставить дело в более выгодном для себя свете. В конце концов, деньги ему заплатили именно за возвращение вещицы и значительно больше, чем он рассчитывал выручить её продажей.       – Ясно, – медленно кивнул Лорей. – Но даже если в этом ящике и лежит давно почившая старуха… причём очень давно, если, как ты говоришь, от "сыночка" пованивает, как от тысячелетнего драугра… Согласись, даже в этом случае ящик все равно слишком велик для гроба.       Гробы бывают разные, подумал Морин, но озвучивать свою мысль не стал – рыжий шут не походил на богача, способного потратить кучу денег на гроб, настолько роскошный, что его нужно прятать в неказистый ящик. Пусть и для горячо любимой матушки. Мёртвым-то, по большому счёту, без разницы, где лежать – в обычном сосновом ящике, простой глиняной урне или в каменной нише без домовины. Лишь бы не тревожили. Но Лорей был прав – как бы действительно там не оказалось что-нибудь контрабандное. В любом другом случае данмер, сам не отличавшийся законопослушностью, не стал бы вмешиваться в чужие дела…       – Послушай, – заметив его колебания, торопливо зашептал фермер, – помоги мне отвадить этого ненормального. Ну, надоел он мне, сил нет. А по той дороге, где стоит телега этого чокнутого шута, время от времени проезжает патруль. Скажи им про дурака. Наболтай, что он везёт что-нибудь запрещённое. Или сделал что-нибудь… этакое. Нехорошее. А уж я тебя не обижу.       Морин задумчиво поскрёб подбородок, косясь на приплясывающего неподалёку Цицерона, явно разрывающегося между желанием подслушать их разговор и опасением оставить свою повозку без присмотра. Причём загадочный груз явно волновал шута куда сильнее, поскольку он вдруг сорвался с места и со всех ног припустил с холма к дороге.       Такое поведение показалось данмеру подозрительным – если в ящике действительно всего лишь гроб с телом, то с чего бы такое беспокойство? На покойницу никто в здравом уме не польстится. На выпряженную из телеги полудохлую клячу тоже – коняга выглядит так, словно вот-вот отбросит копыта. Особенно, если учесть, что все это великолепие торчит не где-нибудь, а на регулярно патрулируемой дороге…       – Согласен, – решительно кивнул он.       Оставленный без присмотра стервец Шармат, как выяснилось, удрал с фермы – выяснять отношения со скомороховой клячей. И теперь воодушевлённо гонял несчастную кобылу вокруг телеги, намереваясь то ли подраться с ней, то ли потрахаться. Бестолково размахивающий руками и изрыгающий проклятия Цицерон наворачивал круги между телегой, кобылой и жеребцом попеременно, проявляя, к слову, завидную ловкость, чтоб не попасть под копыта злонравному вороному. А патрулировавшие дорогу стражники из Вайтрана, остановившись поодаль, глазели на бесплатное представление и умирали со смеху. Морин, убедившись, что рыжему коротышке не до окружения, направился прямиком к патрульным, не оставив, впрочем, сомнений в правильности своих действий.       – Ситис тебя покарай, гнусная тварь! – донёсся до него очередной яростный вопль.       Данмер резко крутанулся на месте и впился взглядом в шута, настороженно сузив глаза. Насколько он знал, единственными, кто не стеснялся употреблять имя Ситиса в проклятиях и божбе, были члены Тёмного Братства. И хотя после Красного Года Морин потерял связь с родной Мораг Тонг, некоторые принципы "лесничих" до сих пор оставались для него незыблемыми. И ненависть к Тёмному Братству была первой в этом списке.       Вкладывал ли Цицерон в свои слова особый смысл? Или просто повторил некогда услышанное за кем-то ругательство?       Неважно. Морин тряхнул головой и зашагал к веселящимся стражникам.       Его приближение не осталось незамеченным. Один из стражников чуть тронул коня вперёд, отделяясь от группы веселящихся товарищей.       – Это не твой вороной там дуркует? – небрежно поинтересовался он.       – Мой. Но я хотел поговорить не об этом.       – И о чем же?       – О том парне в колпаке с бубенцами, который от него бегает, – без обиняков заявил данмер.       – Ты про шута, что ли? С ним что-то не так? – Благодушное настроение вайтранца немедленно испарилось.       – С ним все не так, – мрачно буркнул Морин. – Владелец фермы на холме, Ванций Лорей, жаловался на этого парня. Дескать, житья не дает, достал уже…       – Ну, это не преступление, – качнул шлемом стражник.       – Кроме того, только что я слышал, как он поминал Ситиса и Пустоту, – неуверенно добавил данмер. – Немного неподходящий выбор ругательств для безобидного скомороха. Слишком уж немногие рискуют их употреблять, если вы понимаете, о чем я.       – Вполне. Думаешь, он убийца?       – Кто знает, – пожал плечами Морин. – Какой-то труп он точно вез. Говорил, что перевозит тело матери в новый склеп, но ящик на его телеге не больно-то гроб напоминает. Да и велик слишком – туда полдюжины тел можно засунуть при желании. А я как раз на днях неподалёку на парочку некромантов нарвался.       Мысль ввернуть про некромантов пришла ему в голову только что, тем более, сказал он чистую правду. Хотя и не полностью. Парочка магов, один из которых довольно шустро поднял сначала лежащего на каменном столе бедолагу, а потом и затоптанного Шарматом подельника, встретилась Морину довольно далеко от этих мест – примерно в половине пути от Вайтрана к Рорикстеду. Ехавший ночью данмер сбился с дороги и, впотьмах приняв место проведения какого-то колдовского ритуала за охотничий лагерь, выехал прямо на них. За что едва не поплатился.       – Разберемся, – снова кивнул стражник.       Трое патрульных поехали дальше, а двое направились к мечущемуся возле телеги Цицерону.       – Эй ты! – грозно рявкнул один. – А ну, стоять!       Шут обернулся и замер, сузившимися глазами наблюдая за подъезжающими всадниками. Пользуясь тем, что внимание скомороха полностью обращено на стражу, Морин негромко свистнул, подзывая коня.       – Что угодно господам? – уже знакомым Морину писклявым голоском спросил Цицерон.       Данмера это даже слегка позабавило – на Шармата коротышка орал совсем иначе. Без писков.       – На тебя поступила жалоба, паяц, – прорычал все тот же стражник.       – Жалоба? – переспросил шут, резко вскинув голову, отчего колокольцы на его колпаке коротко звякнули. – На Цицерона? Но бедный Цицерон никому не сделал зла! – Прорисованные сажей брови приподнялись домиком, придавая набелённому лицу комично-жалобный вид. – Бедный Цицерон просто шут!..       Вот только от Морина, по-прежнему старающегося держаться позади стражников, не укрылись несколько коротких пронзительных взглядов, которыми "двинутый скоморох" быстро окинул обоих стражников, мгновенно оценивая степень угрозы и свои шансы на победу, прежде чем обмякнуть и расслабиться.       Просто шут, говоришь? Ну-ну…       Данмер ласково погладил конскую шею – благодаря выходке Шармата, заставившей Цицерона потерять контроль над собой и своим языком, он теперь знал, на что следует обратить внимание. И то, что он видел, ему совсем не нравилось. Впрочем, на ассасина, по мнению Морина, коротышка все же не тянул. На свое счастье.       – Никому? – оборвал излияния Цицерона стражник. – А по словам фермера, живущего неподалеку, ты ему житья не даешь.       – Фермера? – растерянно переспросил тот.       Огляделся… и заметил, наконец, Морина.       – Лоре-ей!!! – яростно взвыл Цицерон, с ненавистью глядя на данмера. – Подлый предатель! Он поплатится за это! Ах, как он поплатится…       – А ну, стой смирно! – подал голос второй стражник. – Стой на месте и помалкивай. Как только нас сменят, мы с тобой отправимся на небольшую прогулку. А до тех пор – чтоб ни жеста, ни звука. Ясно?       Шут послушно замер, но так и не заткнулся:       – Но… Но как же матушка? – вертя рыжей головой, отчего колокольцы на его шапке неумолчно звенели, бормотал он. – Милая матушка… Цицерон не может бросить матушку на дороге…       Морин покачал головой и тронул коня пятками. Здесь ему больше нечего было делать.