За поворотом весна

Кровь закипает в ушах, В сердце гвоздь, а глаза без сна... Только не запутайся в следах - За поворотом весна. Только не запутайся в следах - За поворотом весна. (с)"Весна", Канцлер Ги

- Что это? – кривится Джонс и не может удержаться от нелепого холодного переминания с ноги на ногу. Небо суетливое. Мартовские тучи бегают, прыгают, бесятся, как мартовские коты. Сталкиваются, падают, смеются высоко в небе. И много, много-много-много шкодят. Ну а как ещё объяснить – утром было ясно, потом после обеда настала молочная пасмурность и пробежалась по полям и крышам домов метель, хохотливая и неловкая, как девочка-первоклассница. А теперь вот – снова небо голубое и чистое, будто бы свежевымытое. И холодно – жутко, вымораживающее холодно. И запахи в носу замерзают. Так что Альфредово «что это» - про всё сразу: про погоду, про температуру, про шаловливое небо и про загадочный Иванов взгляд в самое сердце свежей отблёскивающей голубизны. На всякий случай. Чтобы сразу и всё понять. - Это весна, - улыбается тихо, но ослепительно, изничтожающе любую вредность в зародыше. В зубах зажата сигарета, тёплая, дымящая, а взгляд этот аметистовый такой искрящийся, что аж прошибает. Будто нерастаявший снег, сияющий под быстрыми солнечными лучиками-пальчиками. - Это? Весна? – с долей иронии и неуёмного скептицизма. Происходящее скорее напоминает конец света, чего уж там. Это Джонс и выплёвывает в поразительно спокойное лицо собеседника. Не равнодушное, надо признать. Не то чтобы какие-то эмоции… Это выражение – как распахнутое окно. В самую-самую душу. Может быть, Брагинский сам не представляет, как открыто он выглядит? Иначе бы спрятал это всё, наверняка. - А разве каждая весна не конец света? – и снова молчит, такой весь… почти сияющий, что-то светлое в этом распрямлённом силуэте, провожающем в добрый-дальний уплывающие ошмётки облачков. Альфред не хочет себе признавать, что любуется, только взгляд отвести всё равно не может. Очень холодно. И очень греет это сияние, будто что-то знакомое и забытое. - Весна? – снова повторяет, почему-то её так неловко и невозможно обозначить, эту весну. Больше похоже на зиму с придурью. Только – верится, что не зима. Что-то такое в воздухе. – Но холодно же? Цепляется за последний аргумент. Иван пожимает плечами и мнёт в сильных руках пустую пачку от сигарет. Тихое, шелестящее шуршание. Мятый и скованный саундтрек к происходящему. - Холодно. - Весной не бывает холодно, - с видом знатока заверяет Джонс. Только спорит он, честно сказать, по инерции. Со всеми этими русскими странностями быстро сживаешься, свыкаешься… влюбляешься? Очень свежее небо, может быть, оно пахло бы чистой водой, если бы этот холод не обламывал крылья каждому запаху. - У меня – бывает, - разводит руками. Непривычно эмоционально. Будто извиняется. Но, если по-хорошему, ему бы надо извиниться не за погоду и нелепую весну, а за то, что Альфреду всё это нравится. - Всё равно не верю, что это весна. На минуту что-то проскальзывает в этом лице, и Джонс вдруг жалеет о своих словах. Ясно же, как белый день, - Брагинский ею гордится, этой своей чудаковатой весной, тонущей в снегопадах и насухо протирающей небо серыми облаками. Он часто, наверное, чем-то горд, но так – так никогда он не светится изнутри. И все аксиомы поведения от этого рушатся. - Дурак ты, Альфред. Не понимаешь. С гулким шелестом падает в мусорное ведро смятая пачка из-под сигарет, и Иван идёт куда-то вперёд, не оборачиваясь. И – что за глупости – очень не хочется спорить. Точнее, неплохо бы, только никак не выходит. Что-то такое в воздухе. Видимо, Джонс и вправду не понимает чего-то в этой жизни. *** Облака горят. Облака полыхают, как костры. Как огромные факелы в продрогшем вечере. Не, и всё же не так. Больше похоже на листы бумаги. Вот подносишь к ним зажигалку заходящего солнца, вот – мгновение, когда кажется, что ничего не происходит. А потом листы начинают тлеть по краю огненной, непримиримо-оранжевой полосой. И серые облака над лесом тоненькой струйкой дыма растворяются в этом собачьем холоде, замерзают и падают вниз. И получается из облака факел, освещающий злые продрогшие сумерки. Альфред любуется. Ему до смешного нравится. Мир всегда был ему интересен, он готов был восхищаться всем в нём – каждой веточкой, каждой тучкой… И сейчас тоже. А если заглянуть Брагинскому в глаза, в них можно найти то же чувство, размешанное, осевшее осадком на самом дне. И кажется, что падаешь без остатка. Только глаз никак от неба не отвести – так красиво и невозможно. Обычно у Джонса слишком мало времени на простое любование природой. Он же, чёрт возьми, страна. Так много дел, так много обязанностей… а сейчас так хочется послать всё тёмным лесом, тайгой зелёной – и посылает. - Корабли в моей гавани – Не взлетим, так поплаваем. Стрелки ровно на два часа Назад…* И зачем-то Иван поёт. И зачем-то красиво так. Слова вплетаются в закат, и получается невозможность. Почти до удушения. И с мыслями переплетается. Кажется, без слов друг друга понимают. Облака – воздушные корабли, и кто-то поджигает их над океаном, глупо, безумно, немыслимо и нелепо… По-живому. Как у них всё. - Почему корабли-то? Брагинский щурится лукаво на догорающее солнце, и затягивается очередным куплетом, как сигаретой. Они друг другу не подходят, в разных ритмах и настроениях, половинки не совпадают, только всё равно красиво. То ли куплеты, то ли Альфред и Иван… - Летели облака, летели далеко... Как мамина рука, как папино трико, Как рыбы-корабли, как мысли дурака, Над стеклами земли, летели облака, Летели облака.** - А почему… - начинает, но чужая холодная ладонь мягко запечатывает ему рот. Будто правильно всё это. Будто так и надо, теперь и всегда. - Это уже совсем другая история. Очень долгая, - и улыбается навстречу тухнущему, как окурок сигареты, закату. Так по-живому, словно по сердцу резануло. Так и стоят, смотрят. И Брагинский не отнимает ледяные пальцы от чужих губ. Джонс сам не понимает, как начинает их целовать. Иван не ругается и не отвечает, он просто убирает руку от чужого рта и нервно хихикает (или хмыкает?) в шарф. И всё. Верно, не было ничего, причудилось, привиделось, бывают же такие высококачественные глюки… Только у Альфреда привкус пепла сигаретного на губах. Почти не чувствуемый, но вкусный. Так они стоят и смотрят молча, пока небо на сломах на несколько мгновений не становится проникновенного и заглядывающего в душу цвета Ивановых глаз. И тогда происходит ещё чудо – медленно-медленно вокруг начинают загораться лимонные огоньки окон. Яркие и волшебные, такие обыденные, такие невероятные. Можно забыть про весь мир и про то, что холодно, - только всё время смотреть, как они крепнут, наливаются неестественной рыжиной – и вместе с тем уютной такой, мандариновой. Очень тёплое что-то в этой непонятной весне. И Джонс отмечает, будто бы невзначай: - А длинные истории я люблю. Ты же расскажешь мне эту, да? Брагинский улыбается, искорки фонарного света в его глазах, и сразу понятно, что всё он поведает, все сказки на свете и все истории, споёт все песни… Холодно-холодно-холодно в этом налившемся темнотой вечере. Но очень тепло становится там, внутри. *** В квартире Ивана темно так смолисто, что почти страшно. Он раздевается, вешает вещи на крючок и умилительно прыгает в одном сапоге до другого конца коридора до так неудобно расположенного выключателя. Свет загорается не сразу, сначала – почти не видно, рассеяно, потом всё ярче и ярче. Ещё и потрескивает. Словно привет из фильма ужасов. Полы у Брагинского с подогревом, только от проледеневших ног это не помогает. На самом деле, после стольких часов брожения по улицам, Альфред чувствует себя смёрзшимся в снежок. В лёгких поселились острые холодные снежинки, зацепляющие краями живую плоть. Сняв носки и плюхнувшись босыми пятками на тёплый пол, Джонс даже вскрикивает от неожиданной боли. Заледеневшим в тонких кроссовках ногам кажется, что под ними – раскалённые угли. Наступать болезненно, будто кожа сползает. Протопав по квартире походкой кенгуру, Альфред падает на огромную кровать и сворачивается на ней клубочком с твёрдым намереньем никогда никуда больше не уходить из этого тёплого дома. Слышатся неторопливые шаги, и на покрывало рядом примащивается сам хозяин. Весь какой-то неимоверно уютный, закутанный чуть не по уши в тёплый и растянутый до невозможности свитер. Джонсу становится интересно – кем растянутый? Где можно найти такого великана, учитывая, что Иван – и сам далеко не коротышка? Да и, что самое интересное, кого ещё водит он в свою квартиру, под какими благовидными предлогами? Зябко становится. Но это был хороший день. Правда хороший. Альфред не признает, никогда, ни за что – но в последнее время у него чертовски мало таких хороших спокойных дней. И предложение провести вместе выходные за попытками хоть как-то наладить натянутые отношения было просто манной небесной. Хотя, чушь это всё. Это у их боссов натянутые (даже более чем) отношения; у воплощений стран – перманентная устойчивая вражда с терпким привкусом давней дружбы… а то и чего ещё. Джонсу бы так хотелось… Но ему вообще всегда много чего хочется. Для начала, наверное, всё же стоит спросить, интересно ли это Брагинскому. Иногда он выглядит так, будто более чем. И всё-таки, хоть Альфред пропустил несколько самых важных уроков Артура о людских взаимоотношениях, про то, что «казаться» - не значит «быть», знает даже он. Вот, молчит. И медленно делает маленькие шажки в нужном направлении, надеясь, что никто их не замечает. Вот, какой-никакой прогресс – лежит в спальне Ивана на его огроменной кровати и даже полураздетый… без носков, в смысле. И сам хозяин громоздкой мебели рядом. И их только двое в этой уютной квартирке одного из подмосковных городишек… От таких мыслей Джонс вздрагивает. Так сильно, что Брагинский это даже замечает. - Мерзнешь? Альфред издаёт нечленораздельный звук, который должен, по идее, обозначать согласие. На самом деле, давно уже он согрелся – и тяжкие поначалу думы совсем не в ту степь унесло, как облака. До самого горизонта – просторы сухой ломкой травы и небо, выцветшее и потрескавшееся от жара. Идеально описывает температуру всех этих странных и тесных мыслей, пригоняющих кровь к щекам. Говорить нет ни сил, ни желания. - Залезай. Иван приподнимает низ огромного растянутого свитера так провокационно, что Джонс не сразу понимает, что от него хотят. Да и потом не понимает. Только, кажется, сильно краснеет. Всё-таки получается выдавить из себя смятое: - Что? - Ал, ты тормоз, - усмехается как-то по-домашнему Брагинский, и в следующий момент Альфреда накрывает колючей и горячей шерстяной темнотой. Он плывёт в ней, пытаясь найти выход, и через пару мгновений видит выше пятно чуть более холодного и просторного мрака. Просовывает в него голову, отфыркивается, как ныряльщик после всплытия. Рядом непонятно как оказывается голова Ивана. Она торчит из той же дырки в этом колючем чудовище. То есть, сейчас они в одном свитере? Так, к сведенью. Джонс не из пугливых или, там, стеснительных, но его окатывает волной кипячённой паники. Что происходит? Как это произошло? Что это, чёрт возьми, в конце концов значит? Видимо, на его лице так ясно всё отражается, что Брагинский не может сдержать бархатистого смешка: - Вот за это я и люблю свитеры деда Мороза! – и, заметив ещё более поражённый взгляд: - Ну ты же не думаешь, что он зимы приносит одетый в адидасовские футболки? Так же и простудится недолго, а ему в январе ещё всем детям подарки разносить! …Как там у Артура? Всё чудесатее и чудесатее, вот. Итак, какие интересные факты вскрываются о семье Ивана. Во-первых, тот самый страшный генерал Мороз живёт (или хотя бы хранит одежду) в его доме. Во-вторых, он носит большие колючие свитера в красный олень. И, в-третьих, он и есть тот самый Дед Мороз, который приходится лучшим другом Санта Клаусу и напрочь отказывается контактировать с Тино по поводу раздачи новогодних подарков. (И не такого наслушаешься, если нечаянно в гости забредёт заблудившийся и слегка поддатый Санта, но Альфред по жизни везучий, с ним и хуже случалось.) Логично, если подумать. Но чтобы подумать, ещё надо минутку выбрать и верное направление выделить. Это сложновато сделать в одной тёмной комнате и, более того, в одном тёплом колючем свитере с пытающимся сдержать смех Брагинским. Да с ним вообще сложно, Джонс давно уже понял. Но сдаваться? Нет, это явно не про него. Иван прикусывает нижнюю губу и почти обиженно замечает: - Врун ты неисправимый, конечно. Сказал, что холодно, - а от самого теплом, как от печки, веет. Можно я об тебя ладошки погрею? – и, не дождавшись ответа, вытягивает руки из рукавов, спускает их в низ свитера неуловимым движением. Альфред всё ещё, мягко сказать, пребывает в шоке, а на нём уже задирают толстовку и прикладывают холодные грубые ладони к испуганно втянувшемуся животу. Пальцы неожиданно изящные на ощупь. Только замёрзшие – будто выточенные изо льда. Иван блаженно выдыхает и жмурится от тепла. А Джонсу совсем-совсем, окончательно сносит от этого крышу. …Решиться на большущий такой прыжок в сторону желанного казалось делом сложным, только когда объект вожделения был далеко, оказывается. Но когда он затягивает тебя в свой свитер, буквально раздевает и так очаровательно прикрывает глаза, это не может же быть совсем просто так? Альфред этим вопросом не задаётся. Он целуется. И ему не менее страстно отвечают. Вот не больше минуты прошло – а они уже выпутываются из этого чёртова свитера, как могут, сдавленно ругаясь и пытаясь одновременно избавиться от остальной одежды. Будто маленький взрыв атомной бомбы в одной отдельно взятой тесной и тёмной подмосковной спальне. И Брагинский с шипением выдыхает что-то восхитительно похожее на «да неужели допёрло, тормоз?». А потом в дверь кто-то звонит. *** «Кто-то» - это Канада, заледеневший и какой-то неловкий. Джонс тихо надеется на то, что это не из-за их с Иваном вида. На самом деле, отмечает, взглянув мимоходом в висящее в прихожей зеркало, такое ощущение, что они либо дрались, либо... Зная их, даже никаких «либо». Но правда всё же интереснее. Альфред думает об этом мимолётно, поглядывая уголком глаза на растрёпанного и взъерошенного Брагинского. И, хоть и неправильно, непривычно, молится всем забытым пантеонам на свете, чтобы дражайший брат-близнец поскорее уже получил то, за чем пришёл, и убрался на все четыре стороны. Джонс его, конечно, очень любит и всё такое, но как же Иван… тёмная спальня… колючий свитер… Не до родственничков сейчас. Однако Мэтью уходить не собирается. Он принёс пирожные, а ещё клочки медвежьей шерсти на мягком красном свитере, на спине. Говорит, с Кумом поссорился. Неудивительно, даже имени его полного вспомнить не может. Удивлённо замечает, что не ожидал увидеть здесь брата. Ещё бы, Альфред и сам не ожидал себя тут увидеть. Особенно в таком виде и с такими претензиями. Однако ж Канаду – не ожидал ещё больше. Брагинский неожиданного гостя не прогоняет – напротив, усаживает на кухне, чай заваривает… Мэтью звонко болтает ложкой в чашке и втягивает хозяина квартиры в долгий и, по мнению Джонса, абсолютно занудный разговор, в котором странно перемешиваются погода, хоккей и планы на ближайшие дни. Канада странный. И Россия странный. А ещё они оба живут там, где холодно, любят почаёвничать со сладеньким и достойно соперничают друг с другом на льду. Неудивительно, конечно, что они сошлись. Странно только, что Альфред умудрился упустить это из поля зрения. Вот, теперь пришла расплата – сидит и страдает от скуки, пропуская сквозь уши совершенно ни о чём не говорящие слова. Хоть один плюс – чай у Ивана вкусный. Хотя, конечно, Артур бы с этим не согласился. У него на всё своя привычка и мера, а уж с любимым напитком вообще столько всяких церемоний связано, что не перечесть. Сюда не лезь, это не тронь, здесь не мешай, и вообще, уходи. Будто и не для гостей. Брагинский делает всё не так. Будто ему и не важно, что вода проливается на стол, заварка чуть просыпается на пол… Зато всё это – не отрываясь от разговора и даже поглядывая на собеседника. И как душевно! И сладко. Очень. Даже с пирожными Иван кладёт в кружку не меньше трёх ложек сахара, Джонс считал, чтобы хоть чем-то заняться и не раззеваться. Канада – странный. Россия – странный. Столько в середине разговора, когда половина сладостей съедена, первая порция чая выпита и всё на свете уже обговорено, они интересуются друг у друга, как дела. Брагинский усмехается в ответ: - Будет апрель,*** - выпевает легко и смешливо. И Мэтью подхватывает, будто играет в какую-то известную только им игру. - Будет апрель? Вы уверены?*** - Да, я уверен. Я уже слышал, и слух этот мною проверен, будто бы в роще сегодня звенела свирель,*** - они переглядываются восторженные и сияющие, как дети, и Альфред чуть противно чувствует себя лишним. А ведь это неправильно, это нечестно, он же только прыгнул навстречу желаньям… и вот, в воздухе завис. Шлёпнется или дальше пролетит – неизвестно. Надо надеяться. Можно пока подождать и послушать. Тем более петь дуэтом у Канады и России получается очень ладно, даже если у Мэтью голосок чуть неуверенно дрожит. - В общем, всё хорошо, раз весна, - хмыкает Брагинский весело. И снова Джонс его не совсем понимает, а вот его брат – северный, мёрзлый, робкий - кажется, до конца. И поэтому они так тепло переглядываются. Даже печально становится как-то, неуютно. - Слушай, а спой, а? – просит он, неловко улыбаясь. – Я подыграю, только гитару дай. И Иван достаёт из каких-то своих закромов её – старую потёртую тарахтелку с обцарапанными боками. На таких, наверное, века назад играли, думает Джонс пренебрежительно. Но у друзей такие лица становятся одухотворённые, что как-то… верится, что ли? В очередное чудо. Альфред знает, что Мэтью умеет играть на гитаре, но никогда ещё не слышал, насколько хорошо. Братец разминает пальцы парой лёгких переборов и улыбается с какой-то особой светлостью заинтересованному взгляду: - Меня Ваня учил. - А он умеет? – удивляется Джонс. В его мыслях Брагинский и музыкальные инструменты – как Северный и Южный полюса. Горячее дыхание опаляет сзади макушку. - С логическими выводами у тебя тоже неважно, Ал. Ну разумеется умею, раз научил. Посиди лучше и послушай – беседы не твой конёк. А мы устроим тебе маленькое представление. Так уютно, что даже сердиться не хочется. Кажется, это первая фраза, обращённая Иваном конкретно к нему после прихода Мэтью. И она пропитана чем-то невероятным, этими глубокими полутонами, от которых по спине мурашки. И правда, хочется только слушать. Канада наигрывает несколько аккордов. «Выступающие» перемигиваются. Они что, без слов договариваться умеют? А потом Мэтью трогает струны, так дерзко и сильно, что перекрывает всё. И вдруг кислорода начинает не хватать, когда Брагинский запевает, прикрыв глаза. Будто откручивает понемногу вентиль и выпускает на волю застоявшуюся внутри весну. Сначала не очень твёрдо, а потом все сильнее, быстрее, с каждым новым затягивающим куплетом… -…Где нет зимы, Но так, как мы, Не знают боли сильнее И глубже сердечных ран.**** Взглядом Иван находит глаза Альфреда, и на мгновение кажется, что каждое слово пропитано новым смыслом, на них двоих. Они танцуют этот танго в своих мыслях, каждый воображает партнёра, но не решается до конца заменить его настоящим, из плоти и крови. Это ведь так серьёзно. Это накладывает обязательства. Но Джонс сейчас ничего не хочет об этом знать. И вся его недоревность сейчас кажется ему ещё глупее. Мэтью это Мэтью, он хороший, но почему-то Брагинский поет это все с ним, а не ему. Очевидно же, что неспроста. Альфреду очень нравится об этом думать. - Светла, как вешние сны, Моя любовь.**** *** Ивану даже удаётся вытянуть Джонса на улицу, чтобы проводить Канаду. Ветра почти что нет, тихо и плавно, и сыпется крупный снег. Они вдвоём долго-долго стоят на пустынной улице и машут вслед растворяющемуся в метели силуэту, даже если он совсем не может их видеть. Это просто здорово – так стоять под фонарём, собирать снежинки на одежду, улыбаться своим мыслям. Теплее теперь. Гораздо теплее. Это про погоду, если что. Хоть и метёт неимоверно, но запахи оттаяли, пахнуло в нос сочностью и свежестью набухающих, будто почки, рек. И верится, что всё скоро уже оттает. - Вот теперь это больше похоже на весну, - одобрительно говорит Альфред. – Только почему-то со снегом. - Это разве снег? – смеётся Брагинский, поднимая бледное лицо к фонарю, подставляя его под ласковые белые прикосновения. – Это же звёзды, Ал! Большие яркие звёзды, они падают с неба к нам, и поэтому оно такое тёмное. Лукаво посматривает на Джонса краем глаза, весь в снегу и веселье, совсем его завалило… да их обоих. Очень здесь уютно, в этой странной и чудаковатой весне. И так задыхаешься от каждого слова, будто она дышит тебе в лицо и треплет за покрасневшие щёки. - Антинаучно. Но я верю. Иван неожиданно хмурится на минуточку. Сердито упирает руки в бока. Разворачивается к Альфреду и сурово на него смотрит. А потом – снова поёт, зачем-то. Разговаривать он, что ли, на серьёзные темы не умеет? - Кровь закипает в ушах. Ты опять всё чего-то ждешь. Хочешь в морду? Будет в морду. Пусть хотя бы так, Но, может, что-то поймешь.***** Джонс аж теряется от такого напора. Недоумённо круглит глаза, давится вопросом: - Что? - Дурак ты, Альфред Джонс, вот что, - ворчит Брагинский и отворачивается. – Я к тебе и так и этак, со словами и без слов… А ты всё не понимаешь. Ну не умею я прямым текстом, - смотрит почти жалобно. Не страна, а воробей, маленький печальный щенок на заснеженной улице. - Что не умеешь? – как можно мягче интересуется Альфред, и что-то такое дурное у него и в мыслях, и в руках-ногах – никак ничего не шевелится. Будто пьяный, честное слово. Теми словами, которые Иван вроде хочет сказать и не может. Болезнь такая. Её легко словить, иногда даже легче, чем простуду. Жить мешает – будь здоров. Всякое там слёзотечение, язык отнимается, мысли испаряются, мерещится всякое… Смотрите, не подхватите. А если уж заболеете, то вам никто не поможет, кроме одного-единственного человека на свете, да и то, вы вряд ли решитесь к нему обратиться. Запомните название гадости этой, так, на всякий случай. Оно простое, всего два слога. Лю-бовь. Вот Джонсу не повезло, словил эту противную болячку. К счастью, кажется, он тут не один этим страдает. Брагинский закатывает глаза и пропевает очередную строчку, почти шёпотом и… вроде бы краснея? - Тебя я вижу, и крыша ползёт.****** Видите, какая странная болезнь? Вот если бы Альфред не был ей болен, ничего бы он не понял. Но, на его счастье, он давно уже на всякий случай вызубрил все эти странные русские фразеологизмы. Вот, пригодилось. Теперь может смело выдохнуть и обрадоваться тому, что всё хорошо кончается во всяких сказках. Два влюблённых сугроба – это что, не сказка, по-вашему? Их уже достаточно замело, чтобы смело претендовать на такое наименование. И март смеётся звонко по пустым переулкам, и где-то сейчас рождается новая песня – может быть, даже в этом сердце. Весна улыбается, девчонка с белыми веснушками на золотистой коже с просвечивающими тающими реками вен, и снежинки оседают на её волосах мягкой шалью. Она любит сказки, и песни, и сидеть на чьих-то коленях, пока не скинут. А уж как обожает всякие романтические истории – словами не передать. Как всякая маленькая девочка. Она бежит по дорогам и перекрёсткам, раскачивая деревья, роняя с рук зольные хлопья грачей, и небо улыбается солнцем её растянувшихся и приподнявшихся губ. Дальше, дальше, в самую глубь, шаг за шагом увязая в этой невыносимо больной и большой радости – жить. Наверное, думает Джонс, она всегда и везде сумасшедшая, только здесь это очень заметно. Она любит это место, весна. Здесь она может быть собой и сидеть на чужих коленях, шалить и плакать, злиться, подглядывать. А он сам – что? Он просто шёл по её следам, приведшим сюда, потому что им обоим тут хорошо. Главное, не запутаться теперь – она же за поворотом, подглядывает, хихикает сконфуженно и любопытно над тем, как забавно трепыхаются их сердца. - И вот только не говори, что ты не знаешь, насколько это взаимно.