Ключ

Перед Македонским появилась лестница — а скорее, ступеньки. Будто стеклянные, мутно-белые. Манящие. Они вели куда-то вверх, в сияющую синеву, терялись в ней, звали взойти по ним. Он видел эту картину не в первый раз. Сделать первый шаг было всегда страшно, но чем выше Македонский поднимался, тем становилось проще. Где-то на середине лестницы он обычно чувствовал, что за спиной расправляются крылья, прохладная поверхность ступеней исчезает, а сам он будто уже летит, а не поднимается. Одежда растворялась в этой синеве, в каждой клеточке тела чувствовалась восхитительная лёгкость. Только на шее оставалась цепочка, на которой обычно висел ключ, но Македонский никогда не брал его с собой на изнанку Дома: слишком велико было искушение им воспользоваться. …Ступеньки резко оборвались. Так случалось всегда. Всегда оказывалось, что каким-то непостижимым образом, следуя вверх, он на самом деле спускался вниз, в холодную бетонную камеру. Дверь всегда была открыта, и для входа не нужен был ключ. Он сам создал это место и единственный знал о его существовании. За дверью послышался голос, но слов было всё ещё не разобрать. Крылья, будто налившись свинцом, тяжело опустились вниз, когда он шагнул внутрь. Волк сидел на полу. Он молчал, лишь с ненавистью смотрел на него холодными серыми глазами. На Волке был ошейник — почти такой же, как у Псов, только тяжёлый, железный, раздирающий кожу в клочья при каждом резком движении. Рана под ним никогда не заживала. Именно ключ от этого ошейника Македонский никогда не брал с собой, зная, что сам он слишком слаб, а соблазн воспользоваться им слишком велик. Волк поднялся, всё так же не отводя взгляда. Подошёл ближе. Седая прядь в растрёпанных волосах, колючий острый взгляд, длинные когти на пальцах. Всё как всегда. Македонскому хотелось зарыться пальцами в эти волосы, спасти от боли, снять чёртов ошейник. Но он знал: если протянуть руку и попытаться коснуться, можно остаться без пальцев. Волк насмешливо откинул волосы с лица. — Давно тебя не было. Успел заскучать. Фраза — будто спусковой механизм. И вот уже Македонский стоит вплотную к Волку, а когти вонзаются в крылья, вырывая перья вместе с кожей и мясом. Холодные твёрдые губы, сначала осторожно, потом всё грубее сминают его рот. Македонский мог бы поклясться, что в поцелуе Волк высасывает из него душу по глотку. Скоро будет нечем дышать. Приходит боль, за ней — дикое, непонятное наслаждение ею. По подбородку стекает струйка крови. Волк слизывает её, потом мягко целует в уголок губ. Губы у Македонского искусаны, белые крылья окрашены красным. Он решает рискнуть, всё же проводит ладонью по чужой щеке — и тут же уходит. Искушение всегда слишком велико. Столько времени прошло, а он по-прежнему не знает, чего ждать от Волка. Вновь поднимаясь по лестнице, он окропляет ступеньки кровью. Главное — не сдаться и не вернуться назад, чтобы остаться там навсегда. — Выглядишь плохо, — взволновано отмечает Горбач. Македонский слышит его сквозь гул в ушах. Он держит в руках ключ. Скоро Выпуск, осталось терпеть совсем немного — и можно будет снять ошейник, а дальше — будь что будет. Ему не страшно лишиться крыльев. Он с радостью откажется от них, только бы Волк и дальше выпивал его душу своими губами. Скоро он его освободит. И, чем бы это ни закончилось, никогда не пожалеет об этом.