Предрешенность

Трудно вспомнить тот самый момент, когда именно эта фраза всплыла, оформилась в единое целое — они должны уехать. Многие мысли имеют свойство жить одновременно в них обоих, целые предложения флюидами перетекают между сознаниями, и нет необходимости проговаривать их вслух. И без этого известно, что подумал другой. Сколько писателей и поэтов описывали беззаветное чувство близости, когда достаточно только взглянуть на другого человека, и ты не просто видишь его насквозь, а чувствуешь каждое его движение и даже попытку движения! Со второго яруса библиотеки, кружась, вниз падают листы. Чьи-то жизни, истории болезней и страданий, страстей и падений. Дневник, оказавшийся в руках Уилла, до боли знаком, он пробуждает воспоминания о другой жизни, которая, кажется, была и не его вовсе, а ведь прошло всего несколько месяцев. — Это твои записи обо мне? Ганнибал склоняется над перилами. — Да, это именно они. Ее, той жизни, чье отображение доктор так старательно записывал в толстый блокнот, больше никогда не будет — как невозможно в одну и ту же реку войти дважды, так и не вернуть святое неведение тех времен. Уилл уже давно покинул врата рая, вкусив от древа познания добра и зла. И это Зло, аккуратно упакованное в жилетку и галстук, перебирает сейчас свои записи на верхнем этаже библиотеки. Он, не раздумывая, швыряет свою историю безумия в огонь, пламя поглощает пожелтевшие страницы, аккуратный почерк Ганнибала и химерно нарисованные часы. Уилл внешне спокоен, но внутри него тоже пламя, не меньшее сумасшествие поглощает его. Но, в отличие от себя прежнего, сейчас он прекрасно осознает, в какую жестокую историю на самом деле ввязался. Расстегнутый ворот рубашки, на фоне застегнутого до последней пуговички Ганнибала, придает Уиллу ореол открытости. Бери меня всего, я весь твой, мне нечего скрывать. Если бы не грусть и неопределенность где-то в самой глубине глаз. Уилл склоняется рядом над письменным столом, раскладывая документы, все их действия медленны, аккуратны и согласованы, будто бы они не два маньяка, удирающие от карающего молота правосудия, а танцоры, исполняющие давно заученные движения. Легкий поворот головы заставляет обернуться: — Ты что, опять меня понюхал? Когда же я к этому привыкну? Так легко играть в то, что впереди у них неограниченная бесконечность дней, полные лабиринты возможностей. Поверить в эту ложь так сладко и приятно, что блефовать не составляет для Уилла никакого труда… он только все глубже и глубже погружается в тягучее болото своих фантазий. Пока один лишь запах не предает его. «Ты пахнешь Фредерикой. Ты предал меня». Ганнибал не привык говорить напрямую и открывать все карты сразу. Или сам не верит тому, что произошло. Но Уилл прочел все верно — Ганнибал понюхал его, и все перевернулось. Этот сорванец постоянно читает его, словно открытую книгу, и, всегда уверенный в своем актерском мастерстве, Ганнибал чувствует, что теряет сноровку. Резко прижав Уилла бедрами, впечатывает его в стол. Руками опирается на столешницу, по обе стороны от него. Секундное замешательство придает этой очередной лжи убедительности. — Уилл, мы же оба знаем, что однажды это должно было произойти. — Но ты решил, чтобы произошло это именно сейчас? — Он оборачивается через плечо. «Нет, я хотел сделать это позже, гораздо позже. Другое, красивое место, длинная, многообещающая прелюдия. Только ты виноват, что этого „позже” у нас не будет. Почему бы и не воспользоваться напоследок?» — У тебя, безусловно, остается выбор: чтобы это было жестко или мягко. — Усмешка легко касается губ Ганнибала, но не позволяет ей превратиться в полноценную улыбку. «Ты уже отдал ему свою душу, позволил копаться в ней грязными, хищными лапами. Ты разрешил вывернуть себя наизнанку, разорвать на кусочки и сшить заново. Ради дела, ради того, чтобы поймать Чесапикского Потрошителя? Не лги себе, Уилл. Если, вслед за душой, ты обнажишь перед ним и свое тело, сделай это хотя бы не ради спасения мира, а для самого себя». Он разворачивается лицом к Ганнибалу, но какая-то мерзкая скованность не позволяет положить руки на плечи, он так и опирается ими о край стола. Насмешливая фраза выпорхнула почти без труда: — Доктор, вы в кабинете еще и смазку держите небось — для самых ценных пациентов. Какая профессиональная предусмотрительность. — В этой саркастической улыбке весь Уилл. — Неважно, есть она тут или нет, я все равно не позволил бы тебе ею воспользоваться. Ганнибал, как всегда, расставил все по своим местам, — он единственный хозяин положения, и будет решать, что и когда произойдет. Пожалуй, только Уиллу позволено менять правила игры, и то не всегда. А тогда, когда ОН позволит. Только тогда, когда он позволит. — Какой же тут выбор? — Уилл мягко отстраняется от прижавшегося к нему тела и продолжает упорядочивать бумаги на соседнем столе.

***

У них вошло в привычку ужинать вместе. Нет, не каждый день, но достаточно часто. Уилл помогает нарезать овощи до и мыть посуду после, это уже стало практически ритуалом. Они часто говорят за столом, в основном на довольно отстраненные темы. Или просто смотрят друг на друга — это их личная игра в гляделки, в которой нет проигравших. Мыслеформы парят в воздухе, наполняют пространство между ними, впитываются кожей. Нечто совершенное — в том, чтобы молчать друг с другом, утопая в такой глубине чувств, словно энергия боится быть растраченной попусту, как вино, разведенное водой. Будто бы настоящая сила может быть выражена только в их отрешенности, почти спонтанной легкости движений, каждое из которых на самом деле выверено до мелочей. Когда движется настоящий танцор, то у зрителей остается впечатление, что его тело льется, словно масло, а на самом деле все мышцы напряжены до предела — только так создается настоящая красота. Уилл вытирает последнюю тарелку. — Тебе нравится трахать женщин так, как ты сегодня предложил оттрахать меня? — Не особо. Лицо Ганнибала выражает легкое удивление, но не самой постановкой вопроса или внезапностью его появления, а его собственными раздумьями, будто он сам не может определиться, нравится ему это или нет. Уилл невольно приподнимает брови. — Не думал, что мне придется тебя чему-то учить. Ганнибал берет протянутую руку, одна крепкая ладонь накрывает другую. Уилл захлопывает защелку в ванной, хоть кто может их потревожить в громадном домище? Включает горячую воду, чтобы заглушить стоны. Привычка, сохранившаяся еще со времен студенческих общежитий. Но он ничего не может с ней поделать — только так чувствует себя в безопасности. Как дошел он до того, что самым безопасным оказывается быть запертым в тесной комнатке на нескольких метрах вдвоем с самым опасным преступником Соединенных Штатов? Происходящее напоминает дешевую порнографию, желающую удовлетворить фантазии тех, кому нравятся парни в униформе, игры с наручниками и прочая подобная муть. Такое сравнение вызывает на лице улыбку. Ганнибал принимает ее за самодовольство, а Уилл тем временем изучает его глаза — отдаться, погрузиться в них, утонуть целиком. Чтобы не решать дальше, не принимать решение, не отвечать самому себе на неудобные вопросы, из которых вопрос о том, как он оказался заперт в ванной комнате с другим мужчиной, самый невинный и даже не кажется странным. Уилл мечтает обладать умением выключать постоянный самоконтроль, отдаваться, следовать самой ситуации, не продумывая сразу все возможные варианты развития событий и свои действия в них. Его успокаивает понимание того, что они оба никогда не смогут отпустить контроль — над собой, своим сознанием, друг над другом. А еще спокойствие дарят эти глаза — в них столько силы, силы, которой не нужны дешевые атрибуты из порноиндустрии, чтобы покорять и властвовать. Пар почти наполнил помещение, а они все еще стоят полностью одетые и смотрят друг на друга. «Я включу вытяжку», «Мы можем все это прекратить сейчас», «Тебе не нужно себя насиловать», — как всегда, сложно сказать, кому принадлежат эти мысли, но высказать любую из них значит порвать и так истончившуюся ниточку связи. Возможности. Тыльная сторона ладони скользит по груди, уже зажившие костяшки касаются ткани жилетки. Как будто сбиты они были не о призрак человека, которого он так ненавидит… — Ты всегда ходишь в душ в галстуке? Пожалуй, я даже не удивлюсь, если ты предпочитаешь в нем спать. Развязывая галстук и снимая его через голову, Уилл ловит себя на мысли, что работает над своим врагом как над произведением искусства. Нет, он сейчас имел в виду не те произведения, на которые беззаботно взирают экскурсионные группы младших школьников, а те, которые видел он сам, своими глазами, творения из плоти и крови. Он восхищался ими, еще когда не знал, что те принадлежат Ганнибалу, когда предположить не мог, что они однажды будут делать их вместе — а разве сейчас будет не симфония из плоти и крови? Правда, участники событий почему-то планируют остаться в живых. Ганнибал все-таки включает вытяжку и тянется к Уиллу, на что тот мягко, но уверенно отстраняет чужие руки и опускает их вниз. — Тсссс… — так обращаются к жертве, чтобы она не боялась. Мясо не должно горчить. Ганнибал покоряется и просто наблюдает, как ловкие пальцы снимают с него жилетку, расстегивают пуговицы на рубашке, и — самый момент блаженства — погружаются в волосы на груди. Обоим хочется отпустить контроль, просто поддаться вкусу мгновения, предчувствия, которое больше не повторится. Уилл невероятно щепетилен, складывая одежду на полочке, и только потом он начинает обнажаться сам — медленно, скрывая собственную неуверенность. Он с интересом наблюдает, какое действие оказывает на Ганнибала, но сейчас прочесть почему-то сложнее, чем обычно. — Что ты скрываешь под маской? Отвращение или восторг? Они опять стоят друг напротив друга, но уже полностью обнаженными. Хоть на самом деле никогда не смогут обнажиться полностью, всегда одеты в шрамы, оставшиеся наследством друг от друга — след от выстрела в плечо, длинные, уже побелевшие полоски на венах. Все чужими руками… Интересно, если бы Ганнибал оставил свой собственный шрам, свою подпись, какой бы она была? Вместо ответа — улыбка. Может, он отвечает на высказанный вслух вопрос, а может, сумел прочесть мысли Уилла. Ганнибалу действительно хочется дотронуться, но молчание тела в нем поддерживает запрет касаться, а молчание языка — интерес узнать, что же его партнер будет делать дальше. Уилл ступает в душевую, будто бы это самая естественная вещь в мире — прийти в гости к другу, раздеться, зайти в душ и жестом позвать его за собой. — Ну что, у тебя есть прекрасный шанс смыть с меня тошнотворный запах олдспайса. Сейчас проскакивает не обмен улыбками, а всего лишь огоньками в глазах. Наибольшее наслаждение от прелюдии можно получить, когда достоверно не знаешь, прелюдия ли это к чему-то большему, или в любой миг все закончится, оборвется, растает, оставив только воспоминания о том, что даже с натяжкой сложно назвать ласками. Движения Ганнибала уверены, мочалка прохаживается по телу довольно бесцеремонно, чтобы очистить во всех местах, но при этом ее грубости вполне хватает, чтобы обычная процедура не показалась нежностью. Когда эстафета переходит к Уиллу, тот ведет себя куда менее целомудренно: впивается ногтями в кожу, сильными движениями сжимает плечи. Само осознание того, что этот импровизированный массаж уже перешел рамки приличий, заставляет Ганнибала прикрыть глаза и отдаться во власть ощущений. Он силой не вздрагивает от неожиданности, когда рука, скользившая вдоль позвоночника, легко проникает внутрь и замирает на несколько секунд. Ни движений, ни фрикций — сама констатация факта: ты находишься в моей власти. Пальцы выскальзывают, и Уилл продолжает растирать широкую спину горячей водой, смывая остатки дорогущего мыла. Ганнибал уже возбужден, но он не рискует податься телом назад, чтобы проверить взаимность этого чувства. Терпеливо ждет, пока инициатива перейдет в его руки. Или не перейдет. Но сейчас именно Уилл резко разворачивает его к себе лицом и начинает ему дрочить. Они смотрят в глаза друг другу, но тела не прикасаются. Не потереться, не погладиться — Уилл не признает нежности между ними, потому что счел бы это пошлой безвкусицей — или с женщинами он настолько же дерзкий? За минуты, кажущиеся вечностью, напряжение перетекает из одного тела в другое, лава кипит во взглядах, не рискуя вырваться наружу. Уилл разжимает хватку и молча, неспеша разворачивается лицом к черному кафелю, упирается в него руками. — Теперь ты, — говорит он через плечо. Эти слова действуют как красный флаг на быка, Ганнибалу не нужно повторять дважды. Теперь уже он сам, без лишних прелюдий, наклоняет Уилла так, как ему удобно: поддерживая одной рукой за живот, другой нажимает на плечи, заставляет прогнуться вперед, ногами разводит ступни шире. Уверенные пальцы мнут ягодицы, словно тесто, разводят в стороны, сжимают. Легкий шлепок, только чтобы ощутить упругость, не для боли — пока что ему нравится просто смотреть на чужую покорность. — У тебя уже был подобный опыт? Чтобы спросить, Ганнибалу не нужно наклоняться над ухом, он не стесняется всего, о чем они сейчас говорят, всего, что они собираются делать. Он выключает вытяжку и уменьшает напор воды, ее ровно столько, чтобы щекотать брызгами и не давать ванной комнате остыть. Хочется слышать каждый стон, каждую нотку неуверенности или блаженства в чужом голосе. Уиллу опять удается прочесть его мысли: — Тебе хочется знать, не поранишь ли ты меня? Или даже в такой момент не можешь отказаться от привычного психоанализа? — Ловко ты выкрутился со смазкой. — Ганнибал вместо ответа просто меняет тему. Его руки вымазаны жидким мылом, проникновение дается довольно легко, но тело под ним все равно вздрагивает от дискомфорта. — Громко или тихо? — Как тебе проще. — Но новое движение вызывает приглушенный стон. Ганнибал вбирает эти звуки скорее даже не ушами, а кожей, всей поверхностью тела. — Расслабься, дорогой, ты же знаешь, что дальше будет сложнее. Левая рука охватывает Уилла сбоку и начинает медленно ласкать его член. Мышцы настолько же медленно расслабляются, но тут Ганнибал поворачивает пальцы, вызывая новый стон. Войти сейчас было бы изнасилованием, но он готов ждать, сколько придется, лишь бы получить желаемое. Уилл заводит руку за спину, и некоторое время они просто стоят, прижавшись телами и надрачивая друг другу. Оба возбуждены, но необычность обстановки и вырывающийся наружу страх все испортить как раз более всего и портят атмосферу, не дают их возбуждению достичь пика. Ганнибал не выдерживает первым: — Чем я могу тебе помочь? — Расскажи мне про Алану. Что угодно. В такие моменты ревность выключается, и любая пикантная подробность способна подстегнуть воображение. Конечно, потом эти слова уже нельзя будет вычеркнуть из памяти, но сейчас как раз тот момент, когда любые средства хороши. Хоть Уилл в данную секунду и не пытается понять, что из этого цель, что средство. — Она любит быть сверху. — Ох, типичная Алана — все держать под контролем. Тебе нравилось ее трахать? — И сейчас нравится. — Дрожь пробегает между ними. — Гораздо позже пришло осознание, что сильнее всего заводит возможность иметь то, о чем ты мог лишь мечтать. — Тебе понравится овладеть тем, о чем ТЫ так долго лишь мечтал? — Уилл с силой насаживается на пальцы. Ганнибал оказался прав — разговор помогает ему чувствовать себя более свободным и раскрепощенным. Было бы невежливо не отплатить той же монетой. — Ганнибал, а чем я могу помочь тебе? — Я сейчас сделаю кое-что, а ты просто не сопротивляйся. Я обещаю тебе, что не доведу это до конца. Уилл уже готовится вместо образовавшейся пустоты ощутить пронзительную боль внутри, но почему все же «не бойся», «не до конца», если уже делает, то пусть… Сильные руки сжимают горло — властно, повелительно, резко. Неужели Ганнибал убьет его прямо здесь, сейчас, мокрым, обнаженным, податливым? Интересно, он совмещал когда-либо эти две страсти — либидо и танатос? Воистину, не врут люди, когда говорят, что перед смертью скоростным поездом проносятся все произошедшие за жизнь события. Удается вспомнить, что на жертвах Потрошителя никогда не было следов сексуального насилия, но Уиллу трудно сообразить, зачем ему именно сейчас эта информация, когда паника от происходящего накрывает с головой, как океан. У него все еще свободны руки и ноги, можно ударить, бороться, даже если у него и нулевые шансы рядом с серийным убийцей, который убивает регулярно уже тридцать лет. Все мысли пробегают за долю мгновения, до того, как Уилл успевает пошевелиться или предпринять какие-то меры, и тут красными буквами в сознании загораются слова «не до конца». События обретают смысл, ведь это же он первым спросил, сам предложил. Если бы не жуткая боль и нехватка кислорода, вполне согревала бы мысль, что вряд ли Ганнибал позволял себе это раньше — так открыто, с человеком, который выживет и который при этом будет знать его тайны. Когда кислород вообще пропадает, сознание погружается в мысли — почему же не до конца, было бы так легко больше не очнуться, не принимать решение, которое он не может принять… Ганнибал ослабляет хватку, и мир возвращает себе прежние краски, жадно вдыхаемый воздух заполняет легкие. Одной рукой он все еще властно поглаживает шею Уилла, вторая покоится на его бедре. Они начинают раскачиваться в едином, медленном темпе, и только тогда удивление от того, что он жив, у Уилла сменяется осознанием, что он пропустил сам момент, когда Ганнибал в него вошел, как они стали единым целым. Сейчас боли нет, и насколько легко поддаться удушью, настолько же просто довериться расслабляющему темпу монотонных движений. — Ну как ощущения? Сильнее? Вновь говорить почти что пытка, и в то же время избавление от молчания, одиночества, паники, затопившей сознание минутами раньше. — Нет, не нужно. Просто говори со мной. — Если сдаваться, то уже полностью. — Только не надо возвращать мне шутку про психоанализ, это будет отдавать пошлостью. Ганнибал усмехнулся — все-таки у Уилла остались представления о том, что пошло и достойно порицания, даже в такой весьма недвусмысленной ситуации, когда его трахает другой мужик. — Ты не ответил, нравится ли тебе. — Не настолько сложно, как казалось ранее. — Слова все еще нелегко облекать в звуки, на этот раз уже по причине характерных движений. — И уже не настолько запретно. — Тебе нравилось делать это с девушками именно из-за вкуса запретности? Все-таки, психоаналитик прорывается в нем наружу, но сам Уилл обещал больше не шутить на эту тему, поэтому приходится ее поддерживать. — И это тоже. Сказать прямо, мне просто нравится — ощущения, беззащитность… — Уилл останавливается на мысли, как ловко прокрутил все Ганнибал, заставив его говорить и про свои переживания сейчас, и вроде бы как и про чужие, его пронзает острая необходимость сказать что-то важное, главное. — Добровольность. Да, Ганнибал, самое ценное в добровольности: женщина может раздвинуть перед тобой ноги и играть в то, что получает удовольствие, а сама думать, каким цветом накрасит ногти на ногах в следующую вашу встречу. Это всегда путает, отвлекает, сбивает с ритма, кайфа. Когда же ты берешь ее сзади, то точно знаешь, чувствуешь, что она хочет тебя, она не раскроется, если не захочет, это более тяжелая цель, не просто сорвать низко висящий плод. — Ты хочешь смотреть в мои глаза? — Нет, не меняй ничего, оставь, как есть. Спиной он ощущает тяжелый вес Ганнибала, грудь, к которой недавно касался, вкусное и запретное содержимое вечно застегнутых до последней пуговички костюмов. Это тело сейчас принадлежит только Уиллу, он двигается в нем, только ради него. В эту минуту отключить все становится проще, достаточно только впиваться глазами в плитку и ногтями — в мышцы на ногах, своих или чужих, не отличить. Капли пота на коже смешиваются с каплями воды, действо, вместо ожидаемой страсти, обретает сюрреалистичность, прошибает от нереальности происходящего. — Ты представлял это раньше, Уилл? Что чувствует женщина под тобой? — Страсть. Черт. — Аналогии все проще и понятнее, он даже немного злится. — Мне важно, что чувствует партнер, но я никогда не эмпатировал их ощущения, не представлял, как бы это происходило со мной, если это то, о чем ты спрашиваешь. — Зато ты чудесно представляешь, что чувствую я. — Хо, для этого нам нужно поменяться ролями. — Теперь усмешка уже на губах Уилла. Его тянут вниз, на четвереньки, и ритм учащается, становится невыносимым. Ганнибал вбивается, вдалбливается в него, так легко вспомнить массу грубых слов, когда это происходит. Неужели он своей выходкой спровоцировал такое поведение, и теперь Ганнибал просто хочет показать, кто тут хозяин, в чьих руках вся власть. Уилл скользит коленями по неустойчивой поверхности душевой, он не знает, печалиться своей оплошности или радоваться подобному проявлению страсти. Но если он хочет завтра хотя бы ходить без боли, надо остановиться. Не говоря уже о том, что на шее и так наверняка останутся следы. — Остынь, я больше не могу. — Он врет, он может перенести куда больший уровень боли, но сейчас самое время задуматься о последствиях. — Тогда ты знаешь, чего я хочу. Рассказывай. — Ганнибал прекращает движения, и на какой-то момент это спокойствие становится раем. — Она была студенткой, худенькая, темные длинные волосы. — Это первое, что всплывает в голове, и говорить об этом так естественно. — Ужасно хрупкая, будто бы сломается от одного прикосновения пальцев. — Ты спишь со своими студентками, Уилл? — Теперь было время Ганнибала язвить, но пусть язвит, лишь бы не двигался там, где уже становится больно и тесно. — Она не моя студентка. Не совсем, я заменял в их группе, и после занятий… — Она напоминает тебе Алану? Эбигейл? Имя Эби казалось сейчас неуместным, наименее уместным со всего возможного, но руки Ганнибала так сладко движутся по его телу, ласкают член… — Скорее Эбигейл. Настолько же ломкая красота, обветренная кожа… Как у них всех. Именно поэтому Уилл взялся тогда за это дело, впутался в это все, зачем, зачем? Чтобы сейчас рассказывать про себя все откровенное, будучи насаженным на член очередного серийного убийцы, очередного из тех, кого он должен ловить, кого он обещал ловить. — Не странно думать сейчас о десяти погибших девушках? Сейчас, когда я ласкаю тебя? — Одиннадцати. Уилл решает, что такого маньяка вообще мало интересуют подробности, было бы тех трупов двадцать или тридцать, а сам Ганнибал осознает, насколько близок он к проигрышу — открыть подарок раньше времени, удержать его хотя бы при помощи этого подарка. Он не станет так делать, ни за что не станет так делать. Подарок будет только в день отъезда, а живым или мертвым — это зависит от Уилла. Но он продолжает: — Мы пришли ко мне домой, пили вино, ласкали друг друга, затем она… она хотела уйти, но я понял, что дело не в этом, а просто она девственница. Она стонала, так тихо и в то же время глубоко, и все время говорила, что ей не больно, не больно, не больно. Утром я собрал ей завтрак и дал тюбик бепантена — на случай, если вдруг постесняется приобретать его в аптеке. Ганнибал с силой закрыл ему рот ладонью, другой нажал на бедра, — видимо рассказ его удовлетворил. Все-таки один вопрос остается невыясненным. — Сначала ты или я? — Уилл отодвигает ладонь в сторону. Вместо ответа ему опять перекрывают возможность дышать, а движения внутри все ускоряются. После оргазма Уилл обнаруживает себя зажавшимся, скрученным в клубочек в углу ванной, требуется несколько долгих секунд, чтобы вспомнить, как дышать. Они смывают друг с друга пот и следы страсти, вода очищает, придавая ясность мыслям, в то время как любые слова обречены стать бессмыслицей. — Не вытирайся, я сам. — Слова звучат, когда Ганнибал покидает душевую и становится на коврик на полу. Странно, до этого момента Уилл и не замечал никаких ковриков. Он споласкивает стенки и пол кабины, потом становится рядом и заботливо вытирает Ганнибала. Как одну из своих собачек, проносится в голове. Мягкая ткань вбирает в себя влагу, растирает удовольствие по коже. Ворсинки полотенца и волосы на теле, которое после всего кажется еще более внушительным, мощным, мужественным. Загляденье. Несмотря на свои предпочтения, Уилл способен признаться себе, в каком восторге он пребывает от этого тела, как хочется касаться, касаться. — Раздевать партнера несомненное удовольствие, но одевать — наслаждение куда более интимное. Ганнибал молча кивает на шкафчик с пижамами, и Уилл медленно одевает его, как великовозрастного ребенка. «Явно он проделывает этот трюк не впервые, но от этого фокус не перестает быть милым». Ганнибалу вдруг хочется чего-то необычного, неожиданного — чтобы каждый раз его вытирали после душа, смывали грязь, смывали чужую кровь. Он сегодня продезинфицирует душевую сам, чтобы не осталось ни малейших следов вечернего приключения, он хотел бы научить всем этим тонкостям своего новообретенного любовника — не только как находить улики, но и как их прятать, как скрывать. — Мне нужно покормить собак. — Слова не звучат извинением, ведь Ганнибал и не предлагает вторую пижаму или остаться на ночь. «Конечно же, ведь мне тоже нужно покормить Эбигейл. На случай, если ты передумаешь». — Конечно же. — В голосе не сквозит ни разочарования, ни облегчения, просто ровное спокойствие, будто бы все произошедшее сегодня было планомерным развитием их отношений. Уилл глубоко благодарен сейчас за отсутствие этого акцента — как если бы они просто поужинали, вымыли посуду и пожелали друг другу спокойной ночи. Этот тон не обязывает никого к продолжению, но и не отрицает такую возможность. Вежливо прощаясь на пороге, он так желает коснуться лица Ганнибала, сделать то, на что так и не решился за это время. До их первого поцелуя остается четыре года.