Oh, I could drown without you

Все вокруг него блестящее и драгоценное. Он во сне, чарующем, легком забытье, и его ничто, совсем ничто не волнует. У Эдмунда теперь тяжелое, звонкое тело и нестерпимый жар где-то под сердцем, который он изредка выпускает на волю. Это, думает он, — его новая магия. Забыв, как использовать старую, он долго рассматривает чешую у себя на хвосте, когти, лапы, и пытается понять, почему рядом с его островом лежит присыпанный песком, спрятанный под волнами золотой корабль со статуями на борту. Они отлиты настолько искусно, что, оживи их, сошли бы за настоящих жителей Нарнии. Две самых любимых статуи стоят у его озера, внутри скал, и Эдмунд может целыми днями рассматривать милое лицо плачущей девушки, которая тянет руки в пустоту и кричит, просит кого-то о чем-то неведомом. На второго, молодого и какого-то неряшливого, неловкого, Эдмунд смотрит намного реже, с непонятным вяжущим ощущением. От статуи веет предательством, да и не верит Эдмунд этому человеку, посмевшему обнажить меч в его владениях. В первое время после того, как он очнулся на дне золотого озера, он почему-то был страшно обижен на эту статую. Но это чувство вскоре прошло, ведь Эдмунд не помнил причины, и осталось только недоверие. К статуям, к словно украденной памяти, от которой остались только инстинкты да тоска по кому-то далекому, с золотым сердцем и легкой рукой. Да и это воспоминание сохранилось, Эдмунд уверен, только по чистой случайности. Ведь он страшно любит золото нездоровой, фанатичной любовью, и это чувство знакомо ему, вот только он не в силах вспомнить, кого же любил. И, так и не разобравшись, Эдмунд выбирает любить золото. Любить до того, что, увидев своё отражение в упокоившемся море, он иногда замирает на несколько дней, не в состоянии оторваться. Он, такой огромный и подвижный, с перепончатыми крыльями и алмазными когтями, почти полностью золотой. Его чешуя блестит на солнце, может топорщиться и раскрашивать своды пещеры сотней бликов. Её не пробить мечом или стрелами, не сжечь огнем, не вспенить магией. Для Эдмунда это важно, так же важно, как помнить собственное имя, и он дорожит этим. Как несметными богатствами, сотнями, тысячами монет с незнакомыми профилями на них, кубками и цепочками, драгоценными камнями в перстнях, которые иногда кажутся ему такими маленькими. Конечно, когда он хочет надеть их себе на пальцы, то превращается в человека и с удовольствием носит их, но драконья форма все равно кажется роднее. В ней Эдмунду не страшно время, о котором ему шепчет море, точащее скалы, не страшна память, которой он на самом деле почему-то ужасно боится. Не пугают его и люди, иногда приплывающие на остров и ищущие непонятно кого. Во время их появления Эдмунд всегда прячется глубоко в пещерах, оплывает там, становясь горами из золота, и смотрит янтарными глазами на то, как они заламывают себе руки, стоя рядом с его нелюбимой статуей. Это — еще одна из причин. За девушкой, которая выглядит намного печальней, за сотни лет не приплыло ни одного корабля, и Эдмунда это искренне удивляет. Отпустив людей прочь, отмахнувшись от них и не пожелав даже убивать их, он думает о том, что, будь он королем с тяжелой золотой короной на голове, он бы заботился об этой драгоценной девушке изо всех сил. Следил бы, как за младшей сестрой, слишком любящей приключения, оберегал от невзгод и старался совершать для неё маленькие, но такие важные чудеса. Когда Эдмунд думает об этом, что-то внутри него пытается проснуться, мнется, перекатывается на самой периферии, но он не может ухватиться за ускользающую мысль. Или не пытается достаточно сильно для того, чтобы это случилось. В шторма ему всегда снятся странные сны. О златовласом льве, который однажды победил зиму. О колдунье, которая часто грустила, когда думала, что никто её не видит. Но если эти сны он может расшифровать, списав на чаячьи легенды, то некоторые совсем уж загадочны. Просыпаясь, он долго бродит по острову, точит когти об скалы и пытается взлететь, но что-то не пускает его в небо. И, неразгаданные и манящие, тайны заполняют его пустую память, растекаются внутри головы, как вода в пещерах во время прилива, и иногда Эдмунд просто не может не думать о них. О том, как скрипит грязь, попав на треснутую рамку старой фотографии, а на ней человек, старый, важный, от него пахло сигаретами и солнцем когда-то. Сердце стучит в висках, вокруг — опасность, дрожит земля и стекла в окнах, сверху кто-то закрывает его собой, надежный и обеспокоенный. Пальцы исколоты в кровь, она впитывается в старый свитер, но ему по-прежнему не страшно. Эдмунду снятся мокрые от снега шубы и белые троны, кровь на королевском золоте, кубки с вином, красные знамена и статный белый конь. Ему снится чей-то образ, выщербленный морем, выжженный солнцем, и это, пожалуй, единственное, что он хочет вспомнить на самом деле. Вспомнить все об этом человеке, каждый его вздох, каждый жест, и сохранить это в себе, как золото в своих пещерах. Этого, даже забытого, человека Эдмунду хочется стеречь ревностно, дико, дышать пламенем на врагов и разрывать проблемы в клочья. Этот человек чем-то неуловимо похож на него самого, и самый большой страх Эдмунда в том, что ему кажется – во снах он сам. В штиль ему снятся шумный вокзал и потрепанный чемодан, на самом дне которого он с непонятным восторгом находит старую золотую монету из раза в раз, будто в зацикленном кино. Поднимает старые носки и давится воздухом, гладит маленькими пальцами кусочек золота и улыбается, глупо и по-детски. Эту улыбку Эдмунд чувствует через сонное забытье, и уголки его губ болят даже через годы, за время которых этот сон повторяется сотни раз. Но он не может понять, почему та монета была так важна. Таких у него теперь целые горы, но та, из воспоминаний, ему дороже всего на свете. Ту монету ему, кажется, подарил кто-то важный. Вечно споривший с ним, вечно рядом — по правую руку, тот, кто учил его сражаться на мечах, кто защищал от всех на свете, всегда один и тот же, человек, чье лицо Эдмунду не отгадать. Захваченный этим образом, этим обрывком памяти, Эдмунд перерывает весь остров, обшаривает дно золотого озера и пытается даже спросить у статуй, но никто не отвечает ему, и он обращается к самому себе, устав искать отговорки. Это — весомая причина вспомнить, и однажды он все же решается. Боится, нервничает, но задает в закрытую гулкую пустоту внутри своей головы точно сформулированный вопрос о ценности той монеты. И вместо ответа получает недели снов без сновидений, черных, как копоть на стенах его пещеры, как море в шторм, как все внутри него, полого и продуваемого ветрами. Вырвавшись из забытья и вновь вспомнив, каково это — греть огромное тело на солнце, шурша золотом под собой, Эдмунд больше не пытается. Тешит себя лишь образом, мимолетным и таким драгоценным, приносит к любимой статуе золотые ракушки и раз за разом считает монеты, однажды надеясь проснуться по-настоящему. Прибой шепчет ему заветное имя, шурша песком, но каждый раз, когда его действительно можно услышать, Эдмунд спит слишком крепко.