Разбег над пропастью

      Это утро для Крествоздвижена выдалось тяжелым. Наполеон не подпускал к себе, а ему нужно было осмотреть копыта. По его прогнозу скоро можно было говорить о ковке, но если так дело пойдет и дальше, подковать вороного жеребца предстоит ох как не скоро. — Тише, тише, — уговаривал Александр Иванович, осторожно подбираясь к нервничающему коню. — Я только посмотрю твои копытца, тише, мой хороший… Тихо, сладень… Ах ты вороная скотина!.. — это Наполеон наступил ему на ногу, а пока ветеринар отвлекся, укусил его за плечо. — Что у вас тут? — сонно поинтересовался Полозов, свесившись через перила. — Да ничего… Отпусти ж ты, отпусти! — Крествоздвижен пытался отобрать рукав своей куртки. — Да ты посмотри на него, а! Отдай, дорогая куртка, отдай!       Павел Анатольевич ухмыльнулся. Наполеон давал жизни всей конюшне, и даже Сергей Лаврентьевич однажды пожаловался: «Злой, как Сатана. Надо было все же называть Чертом…». Конь не делал исключение даже лошадям. На выгуле молодой новый жеребец Кудесник подошел к нему и попытался поиграть, а Наполеон злобно фыркнул и сильно ударил его копытами. — Не могу его осмотреть, представляете? — Крествоздвижен отобрал, наконец, рукав и вышел из стойла. — Не дает! Первый раз такое вижу.       На улице гремела весна. Стучала задорная капель. Пели в синеве птицы, сновали туда-сюда и порой залетали в конюшню. Злиться долго на коня ветеринар не мог, когда такая погода. А кроме того, пришел Вронский. Юрий Петрович всегда заступался за Наполеона, хотя его жеребец гонял не меньше остальных. — Доброе утро, — всадник щурился от бьющего в глаза солнца сквозь окошко в крыше. — Что наш император? — Копыта не дает посмотреть, устраивает нам Аустерлицкое сражение, — вздохнул и повторил уже в который раз за утро Александр Иванович.       Вронский покачал головой, чуть нахмурившись. Это было плохо. Наполеон уже четвертый месяц жил у них, но до сих пор никому не удалось завоевать его доверие. У него тоже не выходило. Что он только не делал!.. Наполеон презрительно прижимал уши и, если бы был человеком, наверное бы кривился. Жеребец был холериком, это было понятно. Совершенно непонятно другое: как работать с ним.       Жеребец словно не слышал и не видел попытки ему помочь. Он кусался, лягался, заводился все время, и работа с ним была сущим кошмаром. Вронский однажды попытался погонять его на корде — ничего не вышло: Наполеон вырывал корду из рук, шарахался от всего, взбрыкивал и задирал голову. Под конец он уперся и отказался бегать. Юрий Петрович повел его в стойло, но Наполеон отказался в него входить. Так и пришлось оставить на выгуле.       Завидев уздечку и седло, Наполеон начинал метаться по стойлу и злобно ржать, пугая посетителей. Приходилось выводить лошадь из соседнего стойла и седлать ее на улице: вороной жеребец мог причинить себе вред метаниями. Так Вронский понял, что седлать Наполеона будет на первых порах сложно. — У него плохие ассоциации, — заметил Сергей Лаврентьевич. — Закрепился, видать, рефлекс от жестокого обращения.       Вронский на эти слова только вздохнул. Он и сам видел, что конь всех людей считал одинаковыми. Нужна была долгая и нудная работа, «вдалбливание» в его голову, что все уже позади, что тот кошмар остался в прошлой жизни. — Что делать будем? — Полозов почесал затылок. — Нельзя его просто так держать. Этак он у нас всех распугает. — Я с ним буду работать, — предложил Вронский. — Только дайте мне время. — Время!.. — Павел Анатольевич вздохнул. — Да уж времени предостаточно… Работайте, коли охота. Посмотрим, что выйдет. Но если ничего не получится, то ну его к черту, продадим кому-нибудь, если найдется покупатель. У него в голове пуля.       Крествоздвижен тяжело вздохнул. Такого злобного коня вряд ли бы согласился кто-то купить. Вронский смотрел на Наполеона, который принялся жевать овес, и глаза его зажглись какой-то мрачной непоколебимой решимостью. Он все равно когда-нибудь научит его доверять!..       Работа началась. Целый месяц Юрий Петрович приходил ни свет ни заря, бесшумно открывал стойло и садился в самом углу. Вначале Наполеон злился, затем через две недели привык, потом стал присматриваться к этому странному человеку, готовому дни напролет сидеть в этом углу и наблюдать.       Прошел еще месяц. Вронский как обычно уселся в углу. С утра болела голова, но он дал себе слово каждый день приходить, понимая, что иначе не закрепится новый и столь нужный рефлекс. Он подложил себе под голову свой шлем, скрестил руки на груди и прикрыл глаза.       В конюшне пахло сеном и свежим овсом, конским потом и чем-то еще неуловимым, приятным любому всаднику. Лошади тихо фыркали, жевали корм, переминались с ноги на ногу. Жужжали в приятной тишине мухи. Эта музыка конюшни усыпляла, и Юрий Петрович начал засыпать.       Проснулся он от прикосновения к лицу. Вронский приоткрыл глаза и тут же крепко зажмурился, боясь дышать. Наполеон обнюхивал его, щекоча дыханием кожу. Жеребец легонько тыкнулся носом ему в щеку, проверяя, что это он делает, затем несильно прикусил за нос, обнюхал куртку, руки, с удивлением коснулся губами бляхи ремня, а затем отошел, фыркнув напоследок.       Наполеон сам подошел!.. И это стало происходить довольно часто. Юрий Петрович ложился на солому и закрывал глаза, а жеребец через некоторое время подходил и изучал его. Наполеон заинтересовался этим чудным человеком, который не пытался ни погладить его, ни подойти к нему, ни посмотреть на копыта… Такое поведение было неожиданно со стороны этого существа.       Затем Вронский принес с собой сахар. В первый раз Наполеон напугался и, когда рука якобы спящего всадника разжалась и показала белый лакомый кусочек, он чуть не затоптал его, подпрыгнув, как сайгак. — Юрий Петрович, ну ты что, самоубийца или да?.. Не слышны в мозгу даже шорохи? Он ж тебя чуть не убил! — возмутился Полозов, помогая ему отряхиваться. — Думать надо головой. Он одичал.       Вронский все равно упрямо приходил к Наполеону. Во второй раз он заранее разжал руку с сахаром. Жеребец с опаской подошел, наклонился и тут наткнулся на белый кубик. Он долго обнюхивал его, фыркая недоуменно, затем прихватил его мягкими бархатными губами и, причмокивая, стал жевать.       Еще через две недели Юрий Петрович в первый раз перестал притворяться спящим. Наполеон недовольно стоял в другом углу стойла и присматривался к нему большими внимательными глазами. В руке у Вронского был сахар. За это время Наполеон пристрастился к нему, и оставаться без угощения не хотел. Неуверенно, боязливо, изогнув красивую шею, он подошел чуть поближе. Затем еще ближе. И еще… Шершавый язык коснулся ладони и стащил сахар. В ту же секунду Наполеон отскочил назад и прижал уши, предупреждая: «Не подходи, понял меня?». — Ну что ты фыркаешь? — Вронский улыбнулся, убрав руку.       «Исчезни», — жеребец дернулся в сторону. — Ну, неужто сахар не понравился?       «Ты меня нервируешь. Мне выразиться яснее?!», — шея и вся морда Наполеона были напряжены, уши приняли полуугрожающее положение. — Чего ты злишься? Не бесись, — Юрий Петрович шевельнулся, чтобы устроиться поудобнее. — А красавец же ты! Черный цветок нашей конюшни…       «Отвали уже!» — жеребец прижал уши совсем и оскалил зубы, забив копытом по земле. — У, злюка, — Вронскому пришлось уйти.       А Наполеон еще долго потом метался по стойлу и недовольно фыркал.