Между прошлым и будущим

Вместо предисловия «Альбус! Только что мне сообщили, что Сириус Блэк вчера бежал из Азкабана! Ума не приложу, как ему это удалось?! Обвести вокруг пальца охрану?! Уверен, что это ошибка. Срочно отправляюсь с личной инспекцией в Азкабан; но на всякий случай прошу тебя предпринять все мыслимые и немыслимые меры для безопасности учеников и особенно Гарри Поттера. Со своей стороны я уже отдал все необходимые распоряжения, посчитав эту ситуацию чрезвычайной и действуя соответственно ранее разработанного плана. Информация под строжайшим секретом, доступ только у некоторых членов Визенгамота. Корнелиус Фадж». Часы мелодично прозвонили шесть. Дамблдор снял очки и потер переносицу. Окно распахнулось, повинуясь щелчку пальцев, и в кабинет ворвалось чудесное июльское утро. Ветерок принес запах цветущего вереска. Втянув крючковатым носом свежий воздух, Дамблдор поднялся из-за стола и, прихрамывая из-за затекшей ноги, направился к шесту с насестом, на котором спал, засунув клюв под крыло, Фоукс. Призвав с полки бумажный пакет, Дамблдор высыпал из него на ладонь несколько алых рубинов и, почесав указательным пальцем тусклые, редкие перья на шее феникса, поднес ему лакомство: — Угощайся, дружочек… Фоукс приоткрыл мутный глаз, косо взглянул на хозяина, нахохлился и еще глубже зарылся клювом под крыло. — Ах, как не вовремя, Фоукс! — досадливо прошептал Дамблдор и, ссыпав рубины обратно в пакет, сунул его в карман мантии. — Еще как минимум пара дней, да, старичок? А потом еще сутки на восстановление… Ну, как же не вовремя… Заложив руки за спину, шаркая подошвами туфель, он подошел к открытому окну. — Альбус! Дамблдор проворно обернулся и поспешил к одному из портретов, висевших на противоположной стене: — Ну? Что там? — Ужасно! Полнейшее запустение и упадок! Кругом пыль: я с трудом сумел разглядеть гостиную из своей рамы… — мужчина на портрете притворно закашлялся и утерся нарисованным белоснежным платком. — Прошу вас, Финеас, ближе к делу! — Дамблдор остановился напротив говорившего портрета. — Моя праправнучка, понимаете, она слегка… Кхм! Не в себе… Но она утверждает, что никого постороннего в доме не видела, домовик тоже клянется, что никто не приходил и даже не пытался войти в дом… — Так я и думал! — Дамблдор живо отвернулся от портрета и покрутил седой ус. — Спасибо, Финеас, но, в случае чего, моментально известите меня. — Ах, Дамблдор, вы не представляете, как это мучительно, видеть свое родовое гнездо в таком плачевном состоянии, — портрет Финеаса явно был не прочь поболтать еще, но Дамблдор уже не слушал его. Он снова сел за стол и принялся что-то писать на листе пергамента. Часы пробили половину седьмого. Дамблдор закончил письмо, запечатал его и, коротко взглянув на полудохлого феникса, со вздохом произнес: — Заман! Практически в тот же миг перед ним возник домовой эльф, одетый в зеленую тряпку, в которой с трудом узнавался чехол диванной подушки. — Заман, будь добр, срочно доставь это письмо, Фоуксу сегодня неможется… Эльф взглянул на адрес, низко поклонился и пропал. Еще через несколько мгновений он вновь появился в кабинете, уже с пустыми руками, и снова почтительно чиркнул острым носом по полу. — Спасибо, Заман, ты свободен. Домовик исчез. Дамблдор придвинул к себе канцелярского вида папку, из тех, в которых собираются личные дела учащихся Хогвартса. На обложке ее было выведено каллиграфическим почерком Минервы МакГонагалл: «Сириус Блэк III». Обычные документы. Пергамент с выпиской о рождении из Реестра учета магического населения, адресная справка Отдела Контроля над Неправомерным Использованием Магии, сертификат факультета, колдофото: первый курс, второй, третий… Дисциплинарное взыскание с внесением за «Особо опасное хулиганство» на пятом курсе. Дамблдор нахмурился, пробежал глазами текст документа и отложил его в сторону. Письмо от Ориона Блэка с доверенностью на временное попечение несовершеннолетнего сына мистеру Альбусу Дамблдору, причина — побег из дома; еще одна адресная справка Отдела Контроля — «Годрикова Лощина, особняк мистера Флимонта Поттера»… Аттестат СОВ — превосходно по всем предметам. Аттестат ЖАБА — превосходно по всем предметам. Стандартная характеристика декана… Дамблдор задумчиво откинулся на спинку кресла. Часы пробили семь. В тот же миг на низком столике возле окна появился изящно сервированный завтрак. По кабинету поплыл терпкий и аппетитный запах свежезаваренного чая. В распахнутое окно кабинета бесшумно влетела сова. Разворачивая принесенное ею письмо, Дамблдор сел за накрытый столик. Почерк писавшего был неровным и отрывистым: «Альбус! Подтверждаются наши самые страшные опасения. Дементоры заметили исчезновение Блэка только во время вечернего обхода, следовательно, он бежал вчера между пятью часами утра и десятью вечера. Охрана сообщила, что соседи по этажу слышали, как Блэк постоянно твердил: «Он в Хогвартсе!». Страшно представить, что у него на уме! Я отдал распоряжение о допросе всех заключенных ПС с целью выяснить, что им известно о побеге и о планах Блэка — надеюсь, что мы хоть как-то проясним ситуацию. Сейчас отправляюсь к премьеру магглов, чтобы предупредить его и дать ориентировку, после чего буду в Министерстве до половины одиннадцатого. Корнелиус». Дамблдор отложил письмо и плеснул в чай несколько капель какого-то зелья. В половине восьмого с завтраком было практически покончено. Пребывая все в том же задумчивом состоянии, Дамблдор подошел к своему столу, вынул из массивной деревянной шкатулки бриаровую трубку с янтарным мундштуком, и уже потянулся было за расшитым кисетом, как вдруг лицо его просияло. Поспешно отложив в сторону трубку, он схватил настольный календарь, перекинул пару страниц вперед и удовлетворенно улыбнулся. Под датой «2 августа 1993 года» таинственно серебрился нарисованный кружок полной луны. 1 Я полон самых разных воспоминаний, шуршащих и пыльных, полуистлевших, полузабытых, искрящихся и ярких, смутных, волнующих, тревожных и сокровенных. Когда я перебираю их в памяти, мне начинает казаться, что я и сам одно сплошное воспоминание. У меня есть только прошлое; настоящее и будущее для меня не более, чем бормотание спящего старика. А ведь мне всего тридцать три. Но старик бормочет что-то во сне, и это единственное время, когда он в состоянии издавать хоть какие-то звуки. Я прислушиваюсь к нему, порой даже будто разбираю какие-то отдельные слова, но знаю, что это лишь плоды моего воображения: шутка ли, вот уже три года, как он является практически единственным моим собеседником. Редкие встречи с отцом и тетушкой не в счет — там я предпочитаю их монологи. Я словно растворяюсь в них; в самом деле, что мне предложить им взамен? Рассказ о том, как я столкнулся на лестничной площадке с домовладельцем? Или презентовать им скромное меню престарелого мистера Мосли? Может сложиться впечатление, что я страдаю или грущу о своем нынешнем положении, что мною движет одно лишь скорбное смирение с судьбой, но это будет полуправда. Да, в моей жизни действительно не слишком много поводов для безудержного веселья и беззаботной радости, но я не жалуюсь. По крайней мере, я никому не доставляю неудобства и никого не напрягаю. Меня не ненавидят, мной не брезгуют и, самое главное, мне больше никто не лжет. Знаете, что я считаю крайней степенью морального падения? Предательство близкого человека. Вот тот нож в спину, которого не ждешь. И оттого еще больнее рана, оттого она дольше кровоточит. Я не разочаровался в жизни, отнюдь нет! И я далек от утверждения: «Избавь меня, Господи, от друзей моих, от врагов я и сам избавлюсь!», но когда я читал «Простофилю Вильсона», я горько улыбался после слов: «Так уж заведено в нашем мире: враг может довести человека почти до гибели, но, чтобы доконать его окончательно и бесповоротно, требуется добрый неосторожный друг». Меня частенько называли занудой там, в моем прошлом, в моей настоящей жизни, тогда, когда мне казалось, что у меня есть будущее. Мистер Мосли кряхтит что-то вроде «безнадёга». Когда он засыпает днем, я сажусь в кресло возле окна, спиной к кровати — лицом к свету, и читаю. Никто так, как я, не ждет, что однажды он прохрипит: «Ремус!», и никто не боится этого так, как я, потому что это будет означать, что моей унылой, но тихой и спокойной жизни пришел конец. Любопытно, этична ли эта мысль? Мистер Мосли в коме. Уже пять лет, с тех самых пор, как пьяным выпал из окна. Два года миссис Мосли — моя родная тетушка Фейт — мучилась с ним, пока наконец не решилась переложить свою ношу на мои плечи. Не могу сказать, что я слишком уж сопротивлялся, к тридцати годам я окончательно убедился, что моя жизнь остановилась и тщетно тешить себя какими-то надеждами и иллюзиями; пару дней я колебался, а потом, выставив тетушке несколько малосущественных условий, согласился. Она сняла для нас эту крохотную квартирку, перевезла сюда остатки мистера Мосли и, улыбнувшись на прощание, ушла. С этого момента я и стал превращаться в воспоминание. Я закрываю книгу, смотрю на выцветшее от солнца небо за окном и анализирую. Я думаю о том, что воспоминания живы только до тех пор, пока есть кому ими пользоваться. Увы, я и на этот счет небогат. Обо мне помнит отец. Правда, с тех пор, как умерла мама, это воспоминание, похоже, перестало его радовать, иногда я замечаю, что он, напротив, старается забыть обо мне, да и о самом себе тоже. Он забыл о доме и саде, о друзьях и работе. Меня спасает только то, что он твердо знает — на следующее утро после полнолуния я появлюсь у него. Похоже на маленький семейный ритуал, традицию, сродни воскресному обеду. Каждый раз после трансформации я аппарирую к нему и ложусь спать. Он будит меня днем, мы пьем чай со сконами из булочной мистера Ривза, я выслушиваю немногочисленные новости и, погостив после этого для приличия в лучшем случае еще час-полтора, отбываю домой. Тетушка вспоминает обо мне еще реже — раз в полгода. Именно раз в полгода она привозит конверт, в котором лежит стопочка маггловских банкнот, разноцветных пропусков на право пребывания в чуждом мне мире. Я волшебник. Колдун. Маг. Чародей. Удивительно, сколько синонимов магглы придумали для таких как я. Если обратиться к Толковому словарю, я тот: «…кто владеет сверхъестественными способами воздействия на человека и природу». Не могу не согласиться с этим определением. Емко. Даже чересчур. Дьявол, всем известно, в деталях. Но как раз детали магглов не интересуют. Волшебники вне закона, способности их иррациональны и научно не доказуемы, следовательно — их не существует. Что бы вы стали думать о себе, если бы вам довелось жить в обществе, отрицающем само ваше существование? А я живу — и ничего. Я даже смирился. Больше того, я научился получать удовольствие от того, что я не такой как все. Это крошечные радости, такие, как, например, мизерные счета за электричество и воду, которые я подаю в начале каждого месяца своему домовладельцу. Он говорит мне: «Мистер Люпин, вы либо ангел бестелесный, либо вор», а я молча улыбаюсь ему и пожимаю плечами — свидетельства проверок счетчиков у меня в полном порядке. Я позволяю себе иногда пошутить с мясником. Мистер Кертис — обаятельнейший человек, но до ужаса рассеянный. Пока он заворачивает мне копченые ребрышки или кусочек свиного окорока, я невербально перемещаю его очки в какое-нибудь труднодоступное место, после чего он еще несколько минут ищет их по всей лавке, забавно всплескивает длинными руками и в конце концов кличет свою супругу, дородную и розовощекую миссис Кертис, которая, широко улыбаясь, приветствует меня и вписывает мое имя в долговую книгу, попутно негромко распекая мужа и поминая при этом всех святых угодников. Перед выходом из лавки я аккуратно перемещаю очки на прилавок, прямо под нос мистера Кертиса и, уже выйдя, слышу его недоуменные возгласы и укоризненные смешки его супруги, больше похожие на уханье ушастой совы. Я стараюсь не думать о том, что бы они сказали, открой я им правду о своих проделках. Мое существование и происхождение — тайна за семью печатями. Равно как и всех мне подобных. И дело тут отнюдь не в Статуте секретности, который должны соблюдать такие как мы. Во многой мудрости много печали. Магов окружают недоверие и страх, зависть, корысть и лукавство. Редко встретишь среди магглов человека, который бы отнесся к нашим особенностям спокойно. Лично мне довелось знать лишь одного — мою маму. Но и она не была воплощением идеала понимания сути. Но это уже не ее вина. По словам отца, в самом начале их семейной жизни она была горда и счастлива тем, что ее муж — волшебник. Когда же выяснилось, что я тоже унаследовал способности отца, маминой радости и вовсе не было границ; отец ни минуты не раскаивался, что нарушил Статут. Родителям казалось, что им удалось создать идеальную во всех отношениях семью. Но потом — звучит, как в страшной сказке — появился он. Вздыхая, я смотрю на часы. Скоро мистер Мосли проснется, следовательно, пора заняться обедом. Пережевывать одно и то же сто тысяч раз — в этом я весь. Так уж устроены мои мозги. Я так и эдак поворачиваю ситуацию, стараюсь взглянуть на нее со всех сторон, под разными углами, докопаться до сути. То, что случилось со мной и то, что послужило причиной этого, хороший повод задуматься на всю жизнь. Не суди и не судим будешь. Ох, я слишком хорошо понимаю эти слова! Жаль, что исправить ничего не могу. А вообще-то здесь не обошлось без злого рока. И хотя я не фаталист — это удивительно, что я не фаталист! — тут явно замешано что-то вроде «родового проклятия». Как страшно жить! Я иронично улыбаюсь и бросаю в кипящую воду очищенный картофель. — Мистер Мосли, — шепчу я двадцать минут спустя, — мистер Мосли, просыпайтесь. Обед готов. Старик непонимающе хлопает глазами. Он слышит меня, но совершенно не понимает. Что-то здорово сместилось в его голове. Поначалу доктора и вовсе не ожидали, что он придет в себя, а когда он очнулся, предрекли ему скорую смерть. Но у мистера Мосли, похоже, были свои планы на этот счет. Он не помер ни через год, ни через три, судя по его здоровому аппетиту, он и сейчас не собирается прощаться с жизнью. Словно младенец, он послушно открывает рот, неспешно жует и глотает. Регулярная смена подгузников, прогулки у распахнутого настежь окна, ежевечернее обтирание влажным полотенцем и спокойный сон два раза в день. Я улыбаюсь ему: «Вам нравится? Прошлогодний картофель уже совсем мягкий, а молодой еще слишком дорогой, но ничего, скоро мы с вами побалуем себя, правда? Вы ведь любите молодой запеченный картофель? С топленым маслом и укропом, да? Приятного аппетита, ешьте…». Мистер Мосли моргает сначала левым, а после правым глазом и послушно присасывается к поднесенному к губам стакану молока. Иногда я думаю: хорошо, что меня никто не видит. Крамольная мысль, я сам себя осуждаю, но все-таки думаю — хорошо, что меня никто не видит. Седой, сутулый, нескладный, будто престарелая тетушка в хлопотах о болезном… Может, поэтому я никогда не надеваю передник, когда готовлю? Стыдно перед самим собой. А уж если вообразить себе реакцию тех, кто мог бы, да не сумел дожить, то и вовсе неловко. — Лунатик! Эй, Лунатик! Бросай их, пойдем купаться! Я смотрю на глотающих воздух рыбешек, выловленных из пруда. Они бессмысленно таращат круглые глаза, видимо, недоумевая, с чего бы им сделалось вдруг так нехорошо? — Давай, поторапливайся! Потом отнесем их на кухню, и нынче на ужин у нас будет знаменитое маггловское блюдо. — Фиш-энд-чип. — Что? — Это блюдо называется «фиш-энд-чип». Мне больно смотреть на умирающих рыб. Промысел божий довольно причудлив. Со стороны озера раздается хохот. — Хвост, тащи его сюда, иначе сейчас он заведет над ними поминальную молитву! Мистер Мосли причмокивает. Я совершенно не помню их голосов. Я помню ощущение теплого солнца, зелень травы, я даже слышу, как рыбешки беззвучно зевают, но голоса моих друзей стерлись из памяти. Прошло больше двенадцати лет, немудрено. — Знаете, мистер Мосли, мне кажется, что ваш недуг заразен, да… Я говорю с ним, как с младенцем — немного игриво и ласково. — Вообразите, я понял, что совершенно позабыл, как звучали голоса моих друзей. Чего доброго, дойдет до того, что я забуду, как они выглядели. Может быть, мне стоит достать из чемодана их колдографию, как вы считаете? Конечно, придется прятать ее всякий раз перед приходом тетушки — дело ясное, но ведь я все равно прибираюсь перед ее приходом. Значит, решено? Вы не против? Благодарю. Все, поели? Вот и славно. Теперь отдыхайте. После обеда я мою посуду и ставлю ее в сушилку. Иногда я спрашиваю себя, почему я не воспользовался магией? Что может быть проще левитации предметов? Для того, чтобы произнести «Вингардиум Левиоса» мне даже рта не пришлось бы раскрыть, но нет. Может быть, я становлюсь сквибом? Может быть, магические способности теряют свою силу, если ими не пользуются? Вытирая руки о брюки, я иду в свою комнату. За дверью стоит чемоданчик. Казалось бы, ничего сложного — открыть его, достать снимки и снова задвинуть на место. Но меня пробирает: Мерлин, как же мы с ним похожи, с этим чемоданчиком! Он тоже видел магию Хогвартса, семь лет подряд, год за годом, он возвращался туда, занимал свое почетное место под кроватью слева от входа, возглавлял список «вещей первой необходимости», зимними каникулами, перед поездкой домой, его было удобно трансформировать в санки, а то и просто — усесться на него верхом и катиться вниз, к воротам школы, беспечно и счастливо хохоча и чувствуя, как снежинки, залетающие в раскрытый рот, превращаются в мелкие капли. Стопка снимков. Первый курс, перед Рождеством нас снимал лично профессор Флитвик. Тут мы все еще совершенные дети. Пожалуй, стоит вытащить что-то из середины. Пятый курс. На лбу у меня вулканический прыщ. Мы с отцом в Косом переулке, позади нас вход к Фортескью. Что бы такое достать? Колдофото со свадьбы Джеймса и Лили, точно! Мы стоим у входа в шатер, Джеймс хмельной и постоянно поправляет очки. Питер. Лили. И рука Блэка. Он машет ею перед камерой, чтобы мы сдвинулись плотнее. Упаковав снимки и засунув чемодан обратно, я, прихрамывая из-за затекшей ноги, иду в комнату. — Вот. Я нашел. Я машу колдографией перед мистером Мосли. — Хотите? Мистер Мосли бессмысленно смотрит на мои манипуляции. — Вот этот парень, видите? Это Джеймс Поттер. А это его супруга. Мы учились все вместе. Семь лет он добивался ее расположения, вообразите! А на девятый год они поженились. Этот снимок сделан как раз в день их свадьбы. А это Питер. Питер Петтигрю. Забавный был малый… Все они погибли, но я вам уже об этом рассказывал, стоит ли повторяться? А это я, узнаете? Да, тогда многие носили длинные стрижки. Питер вот даже баки пытался отпускать, помню, он покупал какое-то специальное средство для усиления роста волос. Некоторое время я еще смотрю на снимок, а потом со вздохом встаю и ставлю его на комод. — Я тут сетовал вам, что забыл их голоса и поэтому хочу поставить колдокарточку на видное место… Так вот, что я хочу сказать?.. Это не помогает, понимаете? Совершенно не помогает. Больше того, я ее, наверное, все же уберу обратно, а то это смахивает на какой-то… мазохизм. Раз уж решил попрощаться со своим прошлым, так нечего и тут давать слабину, верно я говорю? Пусть еще постоит немного, а завтра с утра... Пойду-ка я, пожалуй, пройдусь, хорошо? Немилосердное солнце который день плавит асфальт и, идя по тротуару, я даже немного наслаждаюсь его пружинистой мягкостью. У киоска с газетами я притормаживаю. — Добрый день, «Таймс», пожалуйста. Пока продавец достает газету и пересчитывает деньги, я окидываю взглядом первые страницы предлагаемых на развале изданий: «Мошенники из Чешира», «Закон об образовании», «Маастрихтский договор. Мнения. Джон Мейджор», «Незаживающие раны Ольствера», «Интервью с министром финансов Норманом Леймонтом». — Ну и духота, — говорит продавец. — У моей супруги вчера случился сердечный приступ. Доктор сказал, что причина именно в погоде. — Да, нынче повсюду рекомендуют воздерживаться от дневных прогулок и пить больше жидкости. — Что-нибудь еще, сэр? — Нет, благодарю. Пожелайте супруге скорейшего выздоровления. — Спасибо, сэр. Приходите еще. В сквере немноголюдно. Присев на скамейку в тени дерева, я принимаюсь за чтение. Некоторое время я силюсь вникнуть в конфликт между Боснией и Герцеговиной, потом бросаю это пустое занятие, складываю газету и прикрываю глаза. Наверное, мама сейчас довольна, глядя на меня с небес: я живу среди магглов, общаюсь с магглами и вот, пожалуйста — читаю маггловскую прессу. Для полноты картины мне осталось только завести телевизор. В тот год, когда она умерла, я бывал дома часто. За три месяца до ее смерти я вообще не отходил от нее, все никак не мог наглядеться. Она была невероятно — просто необычайно! — мила. Даже когда болезнь окончательно подкосила ее, и маггловский доктор ежедневно приходил, чтобы делать ей наркотические инъекции, она была прелесть. Лежала в кровати, на голове белый чепчик, чтобы скрыть лысину, волосы у нее выпали задолго до смерти, улыбалась мне и ждала. Не меня, а доктора с наркотиком. К его приходу у нее все уже было готово: шприц в металлической коробочке, спирт, кусочек ваты и ампула. Стукнет калитка, и мама улыбается еще ярче: «Ничего, сыночек, ничего… Сейчас я усну…». Мистер Сали, так звали врача, жил по соседству. Иногда они с отцом вместе ходили выпить сидра. За такими вот посиделками он и проговорился. Мы, конечно, заметили, что мама похудела. На их с отцом серебряную свадьбу она надела платье, в котором выходила замуж. Помню, что тетушка Фейт тогда сказала, что для мамы было верным решением «сбросить двадцать-тридцать фунтов», что теперь она выглядит «куда моложе и здоровее», чем в прежние годы. Мама тогда смеялась, они с отцом танцевали под магнитолу, привезенную кузеном Юэном, а потом… Потом отец пошел на Праздник сидра с доктором Сали, и все открылось. К горлу подступает комок, и я вдыхаю поглубже. Иногда это помогает, знаете ли. Прошло столько лет, а я до сих пор помню то письмо и даже сову, которая мне его принесла. Отец писал о том, что у мамы рак, что она уже давным-давно сдала анализы, и доктор Сали, увидев их, лишь покачал головой. Я аппарировал немедленно, как только прочитал, что «доктор Сали покачал головой». Мама стояла у плиты, а на сковороде шкворчал румяный, ароматный цыпленок. Увидев меня, она всплеснула руками — живая, теплая, радостная, а я схватил ее и стал целовать и плакать, мне вдруг показалось, что я опоздал, что все кончено, и я не успею даже на отпевание… Мама тут же все поняла. Она гладила меня по волосам и говорила мне что-то успокаивающее, и прижимала меня к себе так ласково, так нежно… «Бедный мой мальчик, — говорила она. — Больше всего на свете я бы хотела, чтобы ты был счастлив». Я с ужасом и замиранием сердца следил, как она угасала. Даже будучи волшебником, я был не в силах ей помочь. — Как же ты будешь жить, Ремус? — мама смотрит на меня с беспокойством. — Как все, мама. Потихоньку буду жить, что еще мне остается? — «Как все» тебе не подходит. — Но ведь других вариантов у меня нет. — Есть. С того самого момента она принялась за меня всерьез. У нее и до этого бывали порывы что-то предпринять. С самого раннего детства она делала все возможное, чтобы оградить меня от магического мира. Ей казалось, что именно он виновен в том, что со мной случилось. В чем-то она безусловно была права. Но я очень остро ощущал себя неполноценным в мире магглов, я постоянно чувствовал свою зависимость от той силы, что с каждым днем становилась во мне все сильнее. Неконтролируемые выбросы магической силы, моя «болезнь», все это постоянно напоминало мне и родителям, кем я являюсь на самом деле, и, когда на пороге нашей квартиры вдруг возник Дамблдор… При одном только взгляде на него мама все поняла. Она с шумом захлопнула дверь, в порыве какого-то страха или отчаяния принялась баррикадировать ее всем, что попадало ей под руку в тесной городской прихожей — пуфик, рогатина вешалки, подставка для зонтов… А в это время Дамблдор вошел в гостиную и, увидев меня сидящим на полу, улыбнулся и спросил: «Можно сыграть с тобой? Признаюсь, мне кажется, что я уже совершенно забыл, как это делается». Камушки полетели к нему и, тихонько стукнув, послушно улеглись на длинную ладонь. Мы сыграли кон до того, как в гостиную вошли мама и папа. В тот день я впервые понял, что есть еще один человек, способный побороть в себе страх и презрение, которые обычно испытывают к таким, как я. Мама не хотела, чтобы я ехал в Хогвартс. Она плакала и все спрашивала отца — действительно ли там я буду в безопасности, не лучше ли мне продолжить жить, как обычные дети? Папа же был, напротив, доволен и счастлив. Он говорил ей, что в школе я научусь контролировать себя, что Дамблдор — величайший учитель, сильнейший маг и вообще необычайный человек. Тайком подслушивая их разговор, я молился, чтобы мама согласилась отправить меня в эту Волшебную школу! Я так мечтал своими глазами увидеть ее, проверить правдивость папиных невероятных рассказов о рыцарских латах, поющих рождественские гимны, о зачарованном потолке Большого зала, о живых портретах, которые развешаны повсюду на стенах… Я хотел учиться познавать себя и свои «необычные» способности, я хотел — я всем сердцем желал — стать волшебником! Случись тогда маме проявить большую жесткость, а папе пойти у нее на поводу, как знать, что бы сейчас со мной было? Возможно, я был бы странным маггловским служащим или рабочим со справкой об эпилепсии, жил бы обычной маггловской жизнью, за которую мне ни перед кем не было бы стыдно, даже если вдруг и в ней мне пришлось бы быть сиделкой при мистере Мосли. Кстати, пора возвращаться, мистера Мосли не стоит надолго оставлять одного, как не крути, а сырые подгузники чреваты пролежнями… Я хлопаю по коленям, чтобы придать себе решимости. Вечером можно еще немного пройтись. Перед сном. После того, как спадет жара. — Мистер Мосли, я дома! Привычная тишина в ответ. — Я купил «Таймс», что-то все же не ладится с этим договором о Евросоюзе, премьер-министр негодует… Мистер Мосли спит. Я аккуратно устраиваю свернутую газету на комоде и улыбаюсь в ответ на дружеское приветствие Джеймса с колдофото. — Как наши подгузники? Просунув руку под ткань, я понимаю, что это будет последняя смена белья. Мистер Мосли мертв. 2 На похоронах я стараюсь не привлекать к себе внимание. Тетушка Фейт, сидя с детьми в первом ряду, сдержанно вытирает невидимые миру слезы облегчения и поминутно шикает на неуместно расшалившихся внуков. После церемонии она подходит ко мне и, взяв под локоть, отводит в сторонку. — Спасибо, Ремус. — О, не стоит! — Стоит, еще как стоит, — она похлопывает меня по руке. — Только, видишь ли, тут такое дело… Мне сложно тебе об этом говорить… Вцепившись в меня своим колючим взглядом, она замолкает. Видимо, ждет, когда я, потеряв терпение, совершу какую-нибудь оплошность, чтобы выдать мне за нее по первое число и не чувствовать потом угрызений совести, но я лишь многозначительно приподнимаю бровь. Я часто читал о подобном жесте в низкосортных книжицах, когда герой именно «многозначительно приподнимает бровь». Всякий раз я думал потом, что бы такого могло случиться со мной, чтобы мне пришлось совершить подобное? И вот теперь, кажется, подвернулся самый подходящий случай. Тетушка вздыхает. — Видишь ли, мой дорогой, не знаю, говорила ли я тебе об этом раньше, возможно, что и нет, — она делает неопределенный жест рукой возле виска, показывая, что у нее, дескать, голова кругом идет от всех этих потрясений. — Словом, за квартиру, в которой вы обитали, платил Юэн. Это и понятно, он приличный человек и очень ответственный, но теперь, когда его отец в могиле… Думаю, ты и сам догадался… Я не могу повесить на шею сына еще и своего племянника. Мы понимаем — ты нездоров, тебе непросто устроиться в жизни, поэтому… Маргарет тоже очень настаивала… В общем, ты можешь не возвращать нам оставшиеся у тебя деньги. Считай это нашей благодарностью. Очаровательно осклабившись, тетушка снова похлопывает меня по руке. — Спасибо, тетя. Но мне не в тягость была забота о мистере Мосли. Вы и без того сделали для меня все, что могли. И даже сверх того. Я так благодарен и растроган, что теперь едва ли смогу заснуть. Поэтому не провоцируйте мои приступы, заберите деньги. Я достаю из кармана конверт с остатками маггловских купюр и вручаю его тете. — Свои вещи я уже собрал и вывез, не беспокойтесь. — Надеюсь, ничего из хозяйских вещей ты не прихватил? — Подойдя к нам, кузен ядовито усмехается. — Юэн! — Тетя с игривой укоризной шлепает его конвертом по плечу. — Разве что какая-нибудь особо любопытная мышь забралась в мой чемодан? Не волнуйся, я отправлю ее обратно, как только она обнаружится. Кузен недобро прищуривается, но тетя берет его под руку. — Ну, что ж, тогда прощай, Ремус. Жаль, что приходится встречаться всем вместе по таким вот печальным случаям, сначала Хоуп, теперь вот мистер Мосли, прими господь его душу… Я улыбаюсь и иду прочь. Вспоминая теперь, я сожалею, что не послал тетушку к черту. Видит Бог, она это заслужила! Но вряд ли мама была бы довольна моим поведением, будем считать, что я сдержался в память о ней. Чтобы перебраться из города в эту глушь, мне приходится почти за бесценок сдать практически все свои более или менее приличные вещи торговке на блошином рынке. Особенно она порадовалась мантиям, потому что решила, что это карнавальные костюмы, и перед Хэллоуином на них можно будет прилично заработать. Я оставил себе только самое необходимое. Белье, вещи, книги, кое-какая посуда, все это было максимально уменьшено и втиснуто в чемодан. Но и от такого неожиданного напора он буквально трещал по швам. Пришлось собирать по всей квартире всевозможные веревочки и шнурки, чтобы суметь в целости и сохранности довезти свои пожитки до того места, о котором я неожиданно вспомнил, пока тетушка с санитарами хлопотали над телом покойного мистера Мосли. В последний раз я был здесь лет десять тому назад. С тех пор тут практически ничего не изменилось, разве что тропинка к дому почти совсем исчезла в разросшейся траве. Оглядываясь по сторонам, я замечаю, что не только стекла в окнах, но и все двери выбиты; сквозняков я, конечно, не боюсь, в конце концов, существует согревающее заклинание, но возникает вопрос о защитных чарах. Судя по тому, что из дома исчезла вся — даже изломанная в хлам — мебель, легенды об этом «проклятом месте» перестали производить на магглов должное впечатление. Однако больше всего меня заботит другое; прошептав заклинание, я наблюдаю, как в центре комнаты возникает проход в подвал, и облегченно выдыхаю. Я знаю, что вниз спускается крутая винтовая лестница, а справа в стене — небольшое углубление. Больше в этом подвале ничего нет. Под действием контрзаклинания проход бесследно исчезает. — Добро пожаловать, — удовлетворенно говорю я вслух самому себе. Впервые за долгое время в день полнолуния я никуда не аппарирую. Я проверяю выставленные над домом маглоотталкивающие чары, раздеваюсь и спускаюсь в подвал. Здесь темно и сыро. Устроившись на куче свежесорванной травы, я закрываю глаза, до восхода луны еще по меньшей мере час. Если честно, то эта моя «проблема» мне до чертиков надоела. Вот в самом деле, в моей жизни могут происходить совершенно непредвиденные перемены, даже если я изо всех сил постараюсь подчинить свои будни строгому режиму — непременно случится что-то, отчего все мои планы в одночасье рухнут и все пойдет наперекосяк, но только не в случае с ликантропией. Тут ровно наоборот — что бы я не менял, я все равно трансформируюсь, хочу я того или нет. Мелкая дрожь проходит по всему телу, значит, совсем уже скоро… Мне остается сделать только одно — наложить заклинание на свое убежище изнутри и спрятать волшебную палочку в углублении справа от лестницы. В виде волка я не смогу добраться до нее, хранилище устроено таким образом, что воспользоваться им может только человек. Его создатель называл это одной из своих самых хитроумных выдумок… Чудовище внутри меня тоскливо воет. Первое, что я чувствую придя в себя — боль. Ступени давят под ребра, саднит колени, локти и лицо. Постанывая, в кромешной темноте, я ползу вниз, к тайнику. Я чувствую под ногтями набившуюся грязь и внутренне содрогаюсь, представив, как бился зверь взаперти. Трясущимися руками я нащупываю палочку; сил хватает только на то, чтобы прошептать отпирающее заклинание. Сверху на меня обрушивается поток света и свежего воздуха. Зажмурившись, я валюсь на спину прямо на землю. Сейчас, еще немного, я отдохну и поднимусь наверх. Там солнце. Там чистая постель. Там жизнь. Как же я мог забыть? Неужели даже такое стирается из памяти? Я лежу на животе. Мой рот набит влажной землей, но у меня еще не хватает сил, чтобы сплюнуть. Внезапно вверху раздаются шаги и веет прохладой. — Ремус? Я говорю: «Я здесь», но на деле выходит какое-то невнятное мычание. — Все получилось? Я чувствую прикосновение — теплые пальцы на моем запястье. — Да. — Ты весь в грязи, Мерлин… Экскуро! — Экскуро!.. Акцио, одежда! Нужно собраться с силами и аппарировать к отцу. Поскорее бы выбраться из этого ужасного подвала! Отец будит меня перед самым ужином, я проспал весь день. К этому времени кожа, ободранная о ступени подвала, почти восстановилась, во всяком случае, я без особых неприятных ощущений тру руками лицо. — Где ты был этой ночью? Отец расставляет на столе посуду. — В могиле. Как мне кажется, это наиболее подходящее слово для этого места, — мне приходится пояснить, потому что я вижу в его глазах недоумение. — Нашел что-то новое? — Все новое это хорошо забытое старое. Отец поджимает губы. — Извини, папа, я не хотел тебя обидеть. Просто действительно очень неприятное было пробуждение. Когда-то я пользовался этим подвалом, но в него ведет металлическая винтовая лестница… Почему-то я забыл, что и тогда едва не сворачивал себе шею во время трансформаций. — Ты говоришь про тот заброшенный дом, который мы чистили? Недалеко от Старботтона? — Да. Мне показалось, что это будет… удобно. — Не дури, Ремус, собирай вещи и перебирайся ко мне. — Нет. Я знаю, что это искреннее предложение, и все равно не могу так поступить. Лучшее, что я могу сделать сейчас — пошутить. — Двум петухам не место в одном курятнике. Отец усмехается. После ужина я выхожу во внутренний дворик. Где-то на краю деревни вяло перелаивается пара собак, ветерок доносит глухое рычание трактора. Вечерняя сырость подползает к нагретым за день стенам дома. Я поеживаюсь. Прямо передо мной стоит старое дырявое ведро. Другого подходящего сиденья поблизости нет, и я, перевернув его вверх дном, усаживаюсь, покачиваясь и поддерживая должное равновесие ногами. Слышно, как за дверью отец гремит посудой. Хозяйство он ведет чрезвычайно плохо. За эти годы наш милый и уютный — при жизни мамы — дом превратился в захламленное и пыльное жилище старого вдовца. Я представляю на мгновение маму, стоящую рядом со мной, и улыбаюсь. Она бы тотчас всплеснула руками и побежала бы в сарай за табуретом. А потом, по пути от сарая до дома, вырвала бы половину сорной травы, растущей сейчас по краям мощеной кирпичом дорожки, а то и прихватила бы с собой корзину, чтобы собрать свежей зелени. Она была очень… Нет, не энергичной. Но у нее все и всегда получалось держать в порядке и под контролем. Это ее качество мне всегда хотелось у себя развить, но для этого я был, пожалуй, слишком медлителен. А ей удавалось соблюдать дом, двор, двух мужчин, десяток кур, трех гусей, да и весь наш мирок, в целом. После ее смерти все развалилось. Будто она ушла и забрала с собой ею же созданный уют и тепло, порядок и покой. — Оденься, Ремус, вечера сырые, того и гляди подхватишь костеломку… Отец стоит в дверях с моим пиджаком в руках. Сгорбившийся и вообще весь какой-то поникший. — Оденься. Я послушно накидываю пиджак и встаю, предлагая ему сесть на перевернутое ведро. Отец, кряхтя, усаживается. — Вспоминаешь? — Да, смотрел на сад и вспоминал… Ты бы хоть немного привел тут все… Хотя бы в память о ней. — Я живу в память о ней, — тихо говорит он. — Больше мне не за что держаться. — Приятно слышать. — Извини, Ремус. Это, наверное, жестоко, так говорить… — Да что ты, какие пустяки. В конце концов, дети всегда оставляют своих родителей. — А родители оставляют своих детей. — Не начинай снова, папа. Каждый раз я ухожу от тебя с тяжелым сердцем. — Не жалей меня, сынок. Я сам во всем виноват. За что всю жизнь и получаю щелчки по носу. Некоторое время мы молчим. Как-то случилось, что со смертью мамы мы не сблизились, а наоборот — отдалились друг от друга. — Из министерства больше не писали? — Шли бы они к черту, эти крючкотворы! — запальчиво дергается отец. — Свора болванов, которые только и умеют, что марать бумагу. — Так, может, тогда тебе тоже попытаться устроиться в маггловском мире? — Думаю, что мне на жизнь и без того хватит, по миру не пойду. — Ну, как знаешь. Я тебе не советчик. — Останешься ночевать? — Нет, пойду, пожалуй. Я установил там магглоотталкивающие чары, но, сам понимаешь, всякое бывает... Покачав головой, отец молча встает и идет обратно в дом. Я просовываю руки в рукава пиджака и иду в противоположную сторону, туда, где в заборе выломаны доски. Именно оттуда каждый год осенью начиналась моя дорога в Хогвартс, через фермерские поля, на Ночном рыцаре до Кингс-Кросса… Дорога в жизнь. Так я думал тогда. На деле же она оказалась дорогой в никуда. 3 Через неделю я понимаю, что мне не хватает мистера Мосли. Эта мысль нынче преследует меня, что бы я ни делал и о чем бы ни думал. Мало мне было без него воспоминаний о покойниках! Теперь, заваривая себе чай или овсяные хлопья, я постоянно ощущаю возникшую на месте мистера Мосли пустоту. Мне снова не о ком заботиться. Я снова остался один. Ну-ка, кто здесь не фаталист?! Кто сейчас рассмеется в лицо злому року?! Выходит из рук вон плохо, этот оскал и улыбкой-то не назовешь… Чтобы отвлечься, я по пятому кругу перечитываю свои старые книги. Забравшись с ногами на кровать, которую мне удалось наколдовать из старой автомобильной покрышки, найденной на ближайшей свалке, я прихлебываю остывший чай и погружаюсь в приключения маггловского моряка Робинзона Крузо. Этот человек с самого раннего детства стал для меня воплощением несгибаемой воли и веры в себя. Мне всегда казалось, что мы с ним очень похожи. Нет, отнюдь не характерами, просто я тоже был невероятно одинок на этом огромном острове. Я так же из последних сил боролся за свое право на существование, я так же стремился к людям и так же боялся их. В случае более близкого контакта с незнакомцами на острове мы с Робинзоном оба рисковали быть съеденными. Разве что он в прямом смысле слова, а я — метафорически. У магглов есть такая болезнь — проказа. Жутко заразная и крайне неприятная. Людей, больных проказой, ссылают в специальные места — лепрозории. Они живут в них своими кланами, по своим правилам, это резервации, куда не войти постороннему. Да никто из обычных людей туда и сам по своей воле не сунется. На больных проказой наложено табу. Они изгои среди магглов. Я всегда был таким же изгоем среди волшебников. Любого, кто проявлял ко мне личный интерес, а уж тем более заботу и понимание, я был готов боготворить! Но, прежде чем я начинал доверять этому человеку… как же хорошо я вас понимаю, мистер Крузо! Когда в вашей жизни появился Пятница, эта была надежда, это было искушение… В силу ли характера, благодаря ли или вопреки своему недугу, но больше всего и с самого детства я нуждаюсь в ласке. Звучит немного инфантильно, все же я взрослый мужчина, но между тем это так. Когда-то мама давала мне этой ласки с избытком. Вспоминаю, и мне кажется, будто мы с ней постоянно обнимались: проснулись, встретились в кухне — обнялись, позавтракали — поцелуй в макушку. Ох, эти ее поцелуи в макушку! Особенно когда я в пятнадцать лет стал почти на голову выше нее! Представьте только, длинный, худой, я складывался, как мне тогда казалось, пополам, подставляясь под теплые мамины губы. Но то была мама. А ведь были и другие. В клинике Мунго, вообразите: мне пять, я держусь за отцовский палец, а целитель осматривает меня, но не прикасается ко мне руками, он раскрывает мне рот специальной металлической ложечкой; заставляя меня повернуться спиной, он брезгливо морщится и жестом указывает мне: «Развернись». Отец поджимает губы и, сдавливая мне плечи, поворачивает спиной. Он говорит: «Помилуйте, он всего лишь ребенок, он не опасен в данный момент», но я чувствую, как лицо целителя искажается гримасой отвращения… Ох, мистер Крузо, я уверен, что куда приятнее очутиться на действительно необитаемом острове. Мой же остров был необитаем весьма условно. Мои родители были мне ружьем и патронами, бесценной находкой в виде пшеничных зерен, моим частоколом, охраняющим и защищающим ненадежное жилище. Периодически на мой остров заплывали жестокие и кровожадные аборигены — моя милая тетушка и двое ее детей — кузен Юэн и кузина Маргарет. Они ненавидели меня и боялись. Им сказали, что я болен эпилепсией, это вполне безобидное для окружающих заболевание превратило меня для родственников по меньшей мере в буйно помешанного психопата. Мама, кстати, здорово придумала эту легенду с эпилепсией. Уже позже я узнал, что отец, презрев все законы и запреты, использовал магию для того, чтобы воздействовать на сознание моего лечащего врача. Это позволило родителям обеспечить мне более или менее надежный тыл в мире магглов. Отец говорил, что был готов навсегда отправиться в Азкабан за неправомерное использование, лишь бы только защитить меня, хотя бы таким образом искупив свою вину передо мной. Мама же хотела, чтобы я навсегда стал недосягаем для магического общества, чтобы не слышать больше никаких комментариев по поводу целесообразности моего существования на этом свете в принципе. Разве я могу ее осудить за это? Ею единственно двигало желание сделать меня хоть немного счастливее. Разве кто-нибудь из тех, кто осматривал меня в Мунго или ставил отметки в реестре Отдела по контролю, могли понять глубину трагедии моей семьи? Разве кому-нибудь из них выпало на долю несчастье видеть муки своего маленького ребенка во время трансформаций и не иметь никакой возможности помочь ему? Только представив себе, как мама стоит на коленях перед заколдованной клеткой, в которой кричит и мечется волчонок, я ощущаю, что волосы на моей голове шевелятся от ужаса, и я готов простить ей все, даже ее последнюю просьбу отречься от мира волшебников и жить в мире магглов — как маггл… Так-то, мистер Крузо. Конечно, я не дал ей такого обещания. Я сказал, что буду вести себя еще более осмотрительно и постараюсь соответствовать. Просто вы и представить себе не можете, что значит быть волшебником и стараться не быть им. Все мое существо противилось жизни среди магглов. Я никак не мог вписаться в это общество, понять его и принять. Слишком велика была разница. И тут, конечно, не обошлось без помощи школы. Хогвартс! Именно там прошли мои самые лучшие годы! Когда я вспоминаю о нем, я ощущаю, как магия приливает к кончикам пальцев. Именно Хогвартс дал мне все, что я мог бы назвать своим счастьем, даже если это прозвучит как неблагодарность в адрес мамы. Именно там я впервые очутился на своем месте. Именно там я повстречал настоящих друзей. Именно там я впервые узнал, что такое любовь. Знаете, что было для меня особенным в этом чувстве? Нет, я возможно не совсем точно выразился… Что в принципе делало Блэка особенным для меня? Прикосновения. Он прикасался ко мне. А я к нему. Понимаете ли вы, о чем я? Вам это может показаться странным или обычным, действительно, для человека — что здесь такого, когда один касается другого? Но в моем случае, представляете? После того, что на меня и смотрели-то с брезгливостью… Сам я никогда и ни до кого не дотрагиваюсь. Хотя бывают порывы, безусловно. Но для меня человек становится по-настоящему близок только после того, как преодолевается вот этот барьер. Может быть, поэтому я и к мистеру Мосли так сильно привязался? Хотя как знать, будь он в сознании, захотел бы он себе такую сиделку? Наверняка ему было бы куда приятнее, если бы о нем хлопотала тетушка. Кстати, о тетушке. Она тоже ко мне всегда прикасается — теребит волосы, похлопывает по руке, но ее действия я воспринимаю, как вторжение в личное пространство, не иначе. И реагирую соответственно. Все же я противный человек, мистер Крузо, ни в чем я не нахожу полного удовлетворения. Но не судите меня строго, сделайте скидку на то, что я был жестоко обманут в своих лучших чувствах. Блэк заставил меня пересмотреть и здорово усомниться в правильности проявления эмоций и привязанностей. Его предательство… Не припомню, бывало ли мне в жизни больнее? Даже смерть мамы была не настолько страшной трагедией, как бы странно это ни прозвучало. Но к ее кончине я был морально готов, она ушла и оставила в память о себе только самые прекрасные моменты. Какой-то маггловский не то писатель, не то философ сказал: «воспоминания — это тот рай, из которого нас никто не выгонит». В случае с Блэком я могу перефразировать: воспоминания это тот ад, который невозможно покинуть. Память о нем терзает меня, прошло двенадцать лет, а я все еще не могу успокоиться. Я столько всего передумал об этом, что хватило бы на три жизни. Я снова и снова воскрешаю в своей памяти какие-то моменты, переосмысливаю их, поворачиваю и так и сяк, каждый раз мне кажется, что я буквально в шаге от разгадки этой странной истории, но каждый раз что-то мешает мне сделать этот шаг и по-настоящему возненавидеть Блэка. Я вполне допускаю, что он мог убить Питера, потому что никогда в грош его не ставил, но я никак не могу понять, как он мог поступить так с Джеймсом и Лили? Боже мой, мистер Крузо, если бы вы знали, что я пережил! Как я мучился! Друзья мертвы, Блэк в Азкабане… Я презирал его, презирал себя, свою слабость и недальновидность, свою доверчивость и безрассудство, но любил его! Даже после того, как Дамблдор молча и устало прикрыл глаза в ответ на мой вопрос «Как?!». Я все равно не находил покоя. Я еще несколько лет жил в смятении и одиночестве, я не мог найти себе места... — Мама, я устал. И прошу тебя, хватит об этом. Я не собираюсь исповедовать его и выяснять, что же его подтолкнуло… — Ну и глупо! Нельзя оборвать то, что было между вами на полуслове. Ты обязан поговорить с ним, он должен сам сказать тебе, объяснить... — Объяснить, зачем он предал и погубил лучшего друга?! Как ты себе представляешь этот разговор, мама?! «Сириус, как ты мог? Зачем ты предал Лили и Джеймса?», так ты это видишь? — Ты нарочно гримасничаешь и иронизируешь, потому что чувствуешь, что я права, потому что ты и сам думаешь так же, но почему-то не находишь в себе сил. Ты боишься показаться ему слабым и растерянным, ты снова корчишь из себя героя-одиночку! — Мама! Мама, мама. Она была права, сто тысяч раз права! Я действительно боялся, боялся увидеть его и расплакаться, вообразите?! Казалось бы — пустяк — свидание с предателем, ты стоишь перед ним, полный презрения, и с отвращением взираешь на того, кто низок и недостоин даже называться человеком… Ты! Оборотень! Грязное и мерзкое чудовище, скрывающееся под личиной пай-мальчика, человека высоких моральных принципов и качеств. Что я мог ему предъявить? Сумел бы я вынести его взгляд? Эти его глаза! Стальные и острые, как лезвие опасной бритвы. Я стараюсь не встречаться с ним взглядом, даже просматривая колдографии. Не знаю, сумел ли я доступно вам все объяснить, мистер Крузо, думаю, будет понятнее, если я скажу вам: вообразите, что ваш Пятница разрушил все, что вы в течение столь долгого времени создавали на своем острове, да еще и вдобавок занес над вами нож и вилку, облизываясь в предвкушении великолепной трапезы. Неожиданный поворот, согласитесь? Вот и я до сих пор недоумеваю. 4 К концу месяца продукты предсказуемо заканчиваются. Каждый день я даю себе обещание, что назавтра точно соберусь с силами и схожу в деревню, благо до нее рукой подать. И каждый день что-то останавливает меня. Страшно снова попасть к людям. Я немного одичал в этой дыре, первые дни хотя бы брился, теперь плюнул и на это. Разглядывая свое отражение в маленьком карманном зеркале, я замечаю новые морщины. Время идет. Сегодня у меня в гостях были господа Крот, Рэт, Барсук и Жабс. Давно я не проводил время настолько легко и весело. Приключения этой четверки невероятно забавляют. Лежа на спине, я рассматриваю облупившийся потолок. До полнолуния еще пять дней, если немного поэкономить, то можно избежать похода в деревенскую лавку со скучающими и потому излишне любопытными местными торговцами, а купить продукты в супермаркете, когда я буду возвращаться от отца. А за это время устроить рядом с кухней небольшую кладовую. Еще можно будет купить краску и выбелить потолок. И стены. И вообще привести свое жилище в божеский вид. Мистер Грэм настолько мастерски изображает уют кротовьей норы, что прямо руки чешутся создать нечто подобное и вокруг себя. Например, можно сделать и повесить полки, чтобы ликвидировать книжные завалы посреди комнаты. Единственный оставшийся костюм и старую штопанную-перештопанную мантию повесить на перекладину, торчащую из стены возле выхода в прихожую, освободив тем самым место в чемодане. Да и сам чемодан пора бы убрать, определив ему место, скажем, под кроватью. Убаюкиваемый мечтами о будущем комфорте, я уже вижу во сне какой-то склад, на полках которого кучи вещей. Работник, не то грузчик, не то кладовщик — почему-то в защитной строительной каске? — принимает от меня записку и, поминутно тыча в нее пальцем, что-то спрашивает меня, но я никак и ничего не могу разобрать в его тихом писке, больше напоминающем поскуливание. Оно становится все более явным, пока не превращается в жалобный лай. Я вижу, что этот работник — Бродяга, я удивлен, взволнован, растроган и… разбужен. На улице почти совсем стемнело. Жалобный лай и скулеж я слышу теперь и наяву. Прихватив палочку, я выхожу во дворик. Так и есть! Щенок. — Здравствуйте, здравствуйте, уважаемый! А чего это вы тут забыли, а? Щенок, насколько я понял — ретривер, бесстрашно бросается ко мне. Виляя при этом, как мне кажется, всем телом, он тычется мне в ладони мокрым носом, счастливо визжит и всем своим видом демонстрирует готовность общаться и быть любимым. — И откуда же ты взялся? В ответ я получаю новую порцию собачьей ласки. Взяв щенка на руки, я выхожу за пределы маглооталкивающих чар. «Эй! — кричу я. — Тут есть кто-нибудь? Я нашел щенка! Вот он!» Но вокруг ни души. — Вот так раз. Тебя что, никто и не ищет? И давно ты тут бродишь? Давай-ка посмотрим, что там у тебя на ошейнике… Но на ошейнике нет ни бирки, ни какого другого опознавательного знака. — Еще не легче! И что же мне прикажешь с тобой делать? Щенок кажется вполне довольным таким поворотом событий. Он норовит лизнуть меня в лицо и недовольно ворчит на то, что я никак не позволяю ему поудобнее развернуться. — Что ж, пойдем, угощу тебя чем-нибудь. Ты ведь любишь «что-нибудь»? Извини, но ничего другого у меня нет. За полчаса маленький проглот съедает весь мой оставшийся запас овсянки и половину крекеров. — Да уж. С экономией продуктов у меня, похоже, возникнут сложности. Если так пойдет, то мы вряд ли сумеем позавтракать. Щенок весело тявкает и принимается бегать по комнате. Я трансфигурирую полотенце в небольшой мячик. — Смотри-ка, что у меня есть! Ага? Нравится? Хочешь мячик? Давай, давай сыграем! У малыша замечательный слух и нюх, он находит мячик в темноте и тащит его ко мне, в круг света от «Люмоса» на кончике волшебной палочки. Я совершенно забыл, какое это счастье — иметь собаку. В моем теперешнем положении мне бы и в голову не пришло завести себе животное, но, если честно, я безумно рад щенку. — Как с тобой весело, приятель! Ты вроде бы тоже не в обиде, правда? Как, интересно, тебя зовут? Как мне прикажешь к тебе обращаться? Набегавшись, щенок валится рядом со мной прямо на пол и, уютно покряхтев, засыпает. Я аккуратно встаю, чтобы не потревожить его, и ложусь на кровать. Завтра мне точно придется отправиться в деревню. Если уж мне и не удастся найти хозяина этого малыша, то я хотя бы смогу купить нам еды. Правда, учитывая аппетит молодой растущей псины и мои более чем скромные финансовые возможности, вряд ли мы протянем и с полгода. Даже если я совсем перестану есть. Конечно, все это глупости. Я не смогу оставить щенка себе. Мне придется отвести его в приют для домашних животных. И дело тут не только в том, что я не смогу позаботиться о нем. Но, черт побери, как же хорошо, что я снова не один! Во сне я снова вижу Блэка. Мы встречаемся где-то случайно, он молод, весел и улыбчив, он бодро говорит мне: «Привет!», а я вместо того, чтобы плевать ему в лицо или пойти на него врукопашную, кидаюсь ему на шею и шепчу: «господибожесириуснучтожетыкакжеярадтебявидетьгосподисириуссириус»… Я просыпаюсь от щекотания в носу. Натурально — слезы. Еще мгновение во сне, и я бы разревелся наяву. Некоторое время я все еще прихожу в себя. Какой правдоподобный сон! Что там творится в моей голове? Когда я в последний раз обнимал его? Двенадцать лет назад. Неужели я поступил бы так, встреть я его и в самом деле? — Ну уж нет! Щенок теперь лежит на кровати у меня в ногах, хитро поглядывает на меня, явно гадая, какой же будет моя реакция на его самоуправство, но уже заранее помахивая хвостом. — Испанец. Я назову тебя Испанец. Я спас тебя, ты слопал половину моих продуктов и скоро должен уйти, все верно. Привет, Испанец! Я хлопаю по постели рядом с собой, и щенок с восторгом перебирается мне под бок. — Остается ждать капитана, чтобы помочь ему освободить корабль от предателей и мятежников и вернуться к жизни на большой земле. Ты готов к этому приключению, дружище? Щенок, похоже, готов ко всему на свете, лишь бы только снова не остаться в одиночестве. И в этом я его очень хорошо понимаю. 5 На полпути к деревне щенок устает. Я замечаю, что он все чаще останавливается перевести дух, но, поддаваясь на мои уговоры, встает и, высунув язык, плетется следом. В конце концов я беру его на руки, за что тут же награждаюсь мокрым поцелуем в лицо. Я воображаю себя праздным туристом. Их здесь в избытке, вересковые пустоши, аутентичность обстановки, дикий край, никаких благ цивилизации; магглы странные — живут в городах, чтобы позволить себе раз в год выбраться отдохнуть в деревню, туда, где из всех развлечений только будни, без этих их клубов, кафе и прочей суетливой инфраструктуры. Нет, мне их никогда не понять. С фермы на краю деревни тянет овчарней. Душный запах прелого сена и навоза. Щенок принюхивается. — Что, братец, знакомые места? Сердечко забилось чаще? Я понимаю, да… По дороге мне встречается пожилой джентльмен. — Добрый день, сэр! — Здравствуйте. — Прошу прощения, вы не подскажете… — Идите прямо в «Свитбрайар», видите паб? — от него спускайтесь вниз и сразу увидите постоялый двор… Я улыбаюсь. — Вообще-то я искал магазин. — А! А я думал вы ищете дом этого сорванца, — старик кивает на щенка, задремавшего у меня на руках. — Сын хозяина гостиницы — Мэтью — весь день вчера бегал по всей деревне, искал его. Так переживал мальчонка… — Спасибо. Конечно, я сначала отнесу находку… — А вы откуда? Путешествуете? — Да, в некотором роде. Еще раз благодарю. — Ну-ну. Несите, несите… Жалко мальца. «Свитбрайар» — премилое местечко. Уютный дом, во дворе стоят столы, похоже, посетители любят ужинать на улице. Щенок, красноречиво перебирая лапами, требует опустить его вниз.. — Беги, беги… Я захожу внутрь. — Добрый день! В маленьком холле пусто. — Извините! Из-за двери показывается любопытная конопатая физиономия. — Здравствуйте, — я приветливо машу рукой, — Мэтью? Мальчик лет шести, с огненно-рыжими волосами, протискивается в дверь. — Я тут кое-кого привел… Я поднимаю щенка над стойкой, Мэтью радостно вскрикивает. — Было бы очень печально потерять такого друга, правда? — Мама, Бали нашелся! Какой-то господин принес его! Я с умилением наблюдаю за счастливой встречей. Бали повизгивает от восторга, а Мэтью, прижав его покрепче, бежит с ним куда-то за дверь. Видимо хочет поскорее порадовать маму чудесным возвращением. Больше мне здесь делать нечего. Все закономерно, все практически по сценарию: испанец отчаливает с моего «острова». — Мистер, погодите, мистер! Женщина в клетчатом переднике машет мне от ворот гостиницы, которую я только что покинул. Идя мне навстречу, она поудобнее перекладывает из руки в руку бумажный мешок из тех, что бесплатно дают на кассах супермаркетов, чтобы сложить в них продукты. — Это вы нашли Бали? В дверях дома возникает рыжий Мэтью с щенком на руках. — Да, совершенно случайно. Вчера вечером он забрел в мой… в мою палатку. Я остановился тут неподалеку. Женщина с некоторой долей подозрения смотрит на меня и мои отнюдь не туристского вида туфли. — Спасибо большое. Сынишка так расстроился, они с отцом были на ферме, видать, большие собаки спугнули этого шалопая… Вы тут надолго? — Нет, не думаю. Может еще пару дней задержусь и отправлюсь дальше. — Удобно вам в палатке-то? — женщина усмехается. — Приходите к нам. У нас уютно. И недорого. Последнее она добавляет с особой интонацией. Похоже, приняла меня за какого-то чудака, из тех, что путешествуют по стране пешком, питаясь и одеваясь исключительно на подаяния. Отголоски прошлой маггловской моды на хиппи — «детей цветов». — Благодарю вас за приглашение, но мне действительно удобно в палатке. — Тогда вот, возьмите, — она протягивает мне бумажный мешок. — Что это? — Небольшая благодарность за поимку беглеца. — О, ну что вы! Не стоит! — Берите-берите. — Спасибо. Пакет довольно тяжелый. — Не хочу вас обидеть, но если захотите — приходите вечером на ужин, муж как раз вернется из города. — О, благодарю, но боюсь, это неудобно. Не хочу вас сильно беспокоить, мне вполне достаточно и вот этого, — я приподнимаю пакет. — Ну, как скажете. Приятной вам прогулки. — Благодарю, всего доброго. Улыбнувшись, я снова отправляюсь своей дорогой. Меня раздирает любопытство заглянуть в бумажный мешок и узнать, что же в нем лежит? Я оборачиваюсь, чтобы удостовериться, что хозяйка постоялого двора ушла, но она стоит ровно на том месте, где была, и машет мне на прощание. Теперь точно придется сворачивать в проулок. Повернув, я первым делом разворачиваю пакет. В нем лежит две сдобные булки, три яблока, несколько яиц и колесико домашней кровяной колбасы. «Побросала в пакет все, что было под рукой, — думаю я, откусив от сочного зеленого яблока почти половину. — Богиня!» Впервые за многие дни я нормально ем: вареные всмятку яйца, поджаренная колбаса, сдобная булка и запеченное яблоко — роскошный пир! Жизнь на моем острове налаживается, мистер Крузо! Хотя, Бог с вами, я помню обманутые испанцем надежды, но не хочу думать о грустном. Если бы вам довелось после месяца жизни на овсянке и галетах отведать домашней кровяной колбасы, думаю, что жизнь на острове тоже показалась бы вам куда привлекательнее. Дымок от костра поднимается в звездное небо, только ради этого зрелища стоило покинуть город. Идиллию отравляет лишь неизменно растущая луна. Но я слишком устал от прогулки и слишком сыт, чтобы позволить себе меланхоличные мысли. Мне впервые за эти дни не хочется сожалеть о прошлом и беспокоиться о будущем. Засыпав тлеющие угли песком, я иду в дом. Завтра я, пожалуй, снова отправлюсь в Запретный лес. Учеников в школе еще нет, и думаю, что не сильно потревожу кентавров своим появлением. В конце концов, они тоже нелюди, может быть, именно поэтому у меня никогда не возникало с ними проблем. Я стягиваю рубашку и уже собираюсь снять брюки, как вдруг ощущаю внутри леденящий холод. Первая мысль — отравление. Липкий пот выступает на спине… Что это со мной? Становится темно и как-то зловеще тихо. Я прислушиваюсь к дому, прислушиваюсь к себе. Луна! Наверное, я сбился со счета дней! Нет. Не может этого быть. Я вдруг отчетливо вижу перед собой стоптанные сандалии Мэтью, его грязные растянутые шорты, руки, сплошь усеянные рыжими пятнышками веснушек, смешную полосатую майку с нарисованным супер-героем, я поднимаю взгляд выше, но не вижу его лица. У него и вовсе нет головы! А у моих ног суетится и повизгивает Бали, катая круглый, кровавый шар… Сквозь морок и приторный запах свежей плоти я понимаю, что он играет с оторванной головой мальчика… Кто это сделал? Когда?! Я?! Я хочу кричать, но из груди рвется только отчаянный вой. Этим воплем мне разрывает легкие, дыхания не хватает, слезы непроизвольно текут из глаз… «Сынок, Ремус… Посмотри на меня, малыш… Ты меня узнаешь?». Мама! Что все это значит?! «Он был Хранителем, Ремус. Сириус Блэк был Хранителем Поттеров, и он их предал». Мама! Мама! Помоги! Мне на лицо капает зловонная слюна, я слышу, как голос в моей голове шипит: «Расскажи своему волшебному папаше, что значит быть грязным и мерзким животным, щенок». Мне больно. И страшно. Очень страшно. И я понимаю, что пропал… Пропал навсегда. — Тебе бывает одиноко? — Как?! — Сириус, до этого бездумно разглядывающий облака, плывущие за окном, удивленно поворачивает голову. — Одиноко, Сириус! Ясно, судя по твоей реакции тебе это состояние незнакомо. — А тебе что — одиноко? — убрав руку из-под щеки, Блэк откидывается на спинку стула. — А разве речь обо мне? — А разве нет? Лунатик, кого ты обманываешь? Когда человек задает какой-то риторический вопрос, он явно испытывает трудности связанные с этим вопросом, — Сириус с видом профессионального психолога, склоняет голову набок и лучезарно улыбается. — Вы хотите поговорить об этом? — Хочу. — Начинай. Я тебя внимательно слушаю, — и он переплетает руки на груди. — Иногда я чувствую себя очень одиноким. Мне кажется даже, что люди намеренно обходят меня стороной. — Это бывает только в полнолуние или в другие дни подобное состояние тоже сохраняется? — Сириус театрально хмурится, пряча улыбку. — Очень смешно! С тобой вообще можно говорить серьезно? — Иногда, — уклончиво заявляет Блэк. — Когда то, о чем пойдет разговор, действительно серьезная тема. Я ведь очень тонко чувствую разного рода фальшь. Вот сейчас я вижу, что у тебя действительно наболело, поэтому помалкиваю и слушаю. Просто, чтобы сделать выводы и поддержать разговор, мне нужно понять... нюансы. Поэтому я и задал тебе вопрос о полнолунии. Ведь одно дело, если ты скажешь, что в полнолуние эта твоя проблема одиночества обостряется, что вокруг тебя не люди, а какие-то... животные, а если и попадется человек, то он бежит от тебя без оглядки — это одно. И уж совсем другое дело, если чувство одиночества не покидает тебя и в другие дни. Тогда я могу сказать тебе, что ты наглый и неблагодарный обманщик, ибо рядом с тобой лихая компания классных парней, а ты строишь из себя мученика и сокрушаешься, что ты один во всем белом свете. Я ответил на твой вопрос? — Отчасти. Ведь я спросил, бывает ли одиноко тебе? — Мне — нет. — Везет! — Больше того, когда я остаюсь один, то чаще всего отвожу правую руку в гости к одному возбужденному приятелю и… — Фу! Все как всегда скатывается в пошлость! — Скажите пожалуйста! Можно подумать, что ты сам никогда не делал этого! — Сириус фыркает и отворачивается. — Это не имеет отношения к нашему разговору. — Но многое объясняет. Люпин, ты девственник? — Все, я отказываюсь продолжать этот разговор. Тем более ты начинаешь говорить громче, чем это позволительно на уроке. — Я так и думал! — Сириус ставит стул на четыре ножки. — А я, вообрази, еще в двенадцать лет трахнул свою собственную подушку во время школьных каникул! Жаль, что не прихватил ее с собой, когда уходил из дома, она, наверное, чувствует себя преданной. — Мерлин, Сириус, прекрати, пожалуйста! Ты ведь прекрасно понял, что я спрашивал совсем о другом. — Хорошо, о другом. Давай разберемся. Возьмем любую ситуацию, предположим, ты сидишь, вот на чем ты сидишь? — Сириуса явно понесло, его глаза блестели. — Не знаю, например, на стуле. — Ага. Теперь смотри — Джеймс! Эй, Поттер! Джеймс оборачивается. — Сохатый, вот представь, что ты сидишь, на чем ты сидишь? — говорит Сириус намеренно громким шепотом, покосившись на профессора Бинса. — На чем? Бродяга, ты что, перегрелся? — Джеймс зевает. — Нет, ты представь! На чем ты сидишь? — На скамейке! Рядом с Лили. — Джеймс отворачивается и снова кладет голову на плечо Эванс. — Вот, — удовлетворенно тянет Сириус, — видал? А теперь спроси меня, на чем я сижу? — Ну и на чем же ты сидишь? — Я сижу на троне! Понял разницу? Понял?! — Нет. — Объясняю для особо одаренных: это простой тест на то, как по разному мы воспринимаем мир. Даже такой банальный вопрос может многое сказать о человеке. Джеймс вот сидит на скамейке с Лили, он ни при каких обстоятельствах не воспринимает себя в одиночестве, а ты сидишь на стуле, понимаешь? — Нет. — Да просто рядом с тобой никому нет места, Лунатик! Ты сам выбрал, куда примостить свою задницу, а теперь жалуешься на одиночество. Что прикажешь, забраться к тебе на колени? — Да ты сам-то! Трон тоже рассчитан на одного! Да еще и на кого! Простите, ваше величество, что не падаю ниц перед вами! — А ведь тебе этого хочется, правда, Лунатик? — вдруг вкрадчиво спрашивает Сириус. — Чего? — Встать передо мной на колени… — и его рука ложится на мою ногу. Я провожу ладонью по лицу. В памяти отчетливо всплывает то состояние жаркой паники, я даже вспоминаю, что тупо сидел и пялился на бледные пальцы Блэка вместо того, чтобы сбросить его руку. В тот день этот «банальный розыгрыш», как позже называл его Сириус, чуть не заставил меня решиться на то, чтобы поделиться с ним еще одной своей «проблемой». Но тогда мне хватило благоразумия… Я озираюсь по сторонам — никого. Померещилось? Выглянув за дверь, я вижу, что от присыпанных песком углей в ночное небо поднимается легкий дымок. Растущая, уже почти полная, луна, ползет по небу. Что это было? Боггарт? Не похоже. Значит, такая атака? Достав волшебную палочку, я проверяю защитные чары — все в порядке. Недоумевая, я методично обхожу все углы дома — ничего. Надо бы расспросить отца. Сейчас постараться уснуть, а завтра с утра аппарировать и все у него разузнать. Похоже, я рано благословлял поздний и обильный ужин, мистер Крузо. 6 Легко отдавать приказания самому себе, потому что еще легче найти повод и оправдания не исполнять их. Я встречаю рассвет, сидя на кровати, без сна. События прошедшей ночи теперь не пугают, им на смену пришла тоскливая муть. Под утро небо затянуло облаками и пошел дождь. Монотонно барабаня по оцинкованным сливам, он отупляет. Я заворачиваюсь в простыню. Волосы липнут ко влажному лбу, похоже, меня лихорадит. Это даже к лучшему, это хоть как-то объясняет мою вечернюю панику. Может быть, я подхватил какой-то маггловский вирус? Все-таки я мало общаюсь с ними, бог его знает, как это происходит, но ведь, как не крути, я всего лишь человек, отчего бы мне не заразиться, например, гриппом? Другое дело, будь у меня в запасе Бодроперцовое зелье. Магглам оно не поможет, а такого как я за пару часов поставит на ноги. Может, все-таки стоит наведаться к отцу сейчас, до полнолуния? Я представляю, как заваливаюсь домой, заросший рыжеватой с проседью бородищей, с синяками под глазами, с испариной на лбу… Конечно, он видал и похуже, но стоит ли напоминать? Нет. Пережду здесь. Да и до Запретного леса я, пожалуй, сегодня не доберусь. Давненько меня так не прихватывало… И все-таки, что это было ночью? Я чувствую, как усталость накрывает меня тяжелым и душным одеялом. Засыпать страшно. Страшно засыпать вот так, в доме, из которого так легко выбраться наружу. Если уж и отключиться, то в подвале, поставив защиту, перестраховаться, обеспечив максимальную безопасность… Я представляю подопревшую за месяц траву на дне колодца, рвать сейчас свежую нет ни сил, ни смысла, дождь идет уже часа два с половиной, все вокруг напиталось влагой... Я на трясущихся ногах встаю возле того места, где под заклинанием прячется вход в подпол. Я должен сделать так. Оставлю разве что простыню. Перед трансформацией — если успею — спрячу ее в тайнике вместе с палочкой. Покрутив головой из стороны в сторону, я слышу хруст позвонков. Металл лестницы холодит босые ступни. Больше всего на свете мне бы хотелось сейчас очутиться возле камина, укрыться одеялом и наконец согреться. Тварь внутри меня скалится на воображаемое пламя в воображаемом же очаге. Когда-то давно я читал книгу, которую якобы написал один из оборотней, в ней он утверждал, что приняв волка в себе, ты перестаешь испытывать эти страшные муки при трансформации, что она проходит легче, спокойнее, что зверь, не ощущая сопротивления, не мучает тебя. Что агрессия и боль возникает именно от того, что твоя ненависть передается волку. Я понимаю, что хотел сказать автор, но вместе с тем я понимаю, что никогда не смирюсь с тварью в себе, с тварью, которая безо всяких угрызений совести может убить, например, ребенка. Принять себя таким?! Я корчусь от боли. Не знаю, слышит ли меня зверь сейчас, и именно ли поэтому он заставляет меня так страдать, но я не собираюсь сдаваться. Я, напротив, вызываю в воспоминаниях самые добрые и тонкие моменты… — Смотрите, парни! У меня сын! У меня сын родился! — Джеймс, не тряси его так, ты с ума сошел! Отдай его мне! — Лили, я тебя поздравляю, я вас поздравляю, ребята! — Мне трудно передать словами то, что я чувствую сейчас. Но безусловно радость — это главное. Питер обнимает Джеймса, пожимает ему руку, снова обнимает. Я поворачиваюсь к Блэку. Он стоит — будто его шарахнули Оглушающим. У меня такое чувство, что он забыл, как дышать./ Господи, неужели уже тогда он знал, на что идет? Я бы очень хотел оставить в своей памяти этот момент трогательным и чистым, но Блэк… — Спишь? — Нет. — Джеймс счастлив, правда? И Лили. И Гарри такой классный. Блэк молчит. Лежит рядом и молчит. Я чувствую себя мразью. Так, словно я украл чье-то счастье. — А ты бы хотел так? Я говорю это тихо. Мне бы не хотелось, чтобы он меня услышал. — Как? Я не нахожу в себе сил повторить вопрос. Во мне остались только смятение и страх. — Как «так»?! — Ты бы хотел иметь детей? Блэк хмыкает. — Интересно, как ты себе это представляешь? Внутри меня тугой узел. — Извини. Он вскакивает с кровати и идет к окну. Я люблю его до умопомрачения! — Сириус. — Что-то не так. Понимаешь? Что-то. Не. Так. Я мерзкое, отвратительное, грязное существо, тварь, которая разрушила его настоящее, которая уже заносит когтистую лапу над его будущим… — Сириус. — Помолчи, Рем. Стены подвала давят на меня со всех сторон. Зверь жаждет свободы. Я хочу помнить только лучшее. Я хочу быть счастливым хотя бы в своих воспоминаниях, разве это преступление? — Наверное это очень… возбуждающе. — Лили заразительно смеется. — Прекрати, Лили! Я и без того уже до предела смущен! — Боже мой, — отдышавшись, говорит она, — если бы девчонки в школе знали! Ремус, они бы тебя отравили, вот честное слово. Все сразу! Тебе не помог бы даже Безоар! Она снова хохочет. Мы выпили бутылку вина и уже открыли вторую. Лили вдруг становится серьезной. — Сириус красивый. Не знаю, можно ли тут сказать, что тебе повезло? Но у нас, у девушек, говорят, что красивый муж — чужой муж. — Ты в том смысле, что трава зеленее у соседей в саду? Лили некоторое время смотрит на меня с недоумением, потом машет рукой и снова смеется. — Забудь, Ремус! Это все глупости. Главное, что вы вместе, верно? Но я бы никогда не подумала! С семнадцати лет! Кошмар! А ты ревнуешь его? — Ой-ой-ой, Лили, я прошу тебя, закроем эту тему! Это было задолго до того, как я впервые побывал здесь. — Об этом месте кроме нас с тобой знает только твой отец, Ремус, мне бы не хотелось, чтобы число посвященных увеличилось. Я доверяю тебе и знаю, что мне не нужно объяснять причин. — Да, сэр. — Ты будешь говорить, что я дал тебе... некоторое поручение, о котором просил не распространяться. — Хорошо, сэр. — Тебе станут задавать вопросы, если я не дам тебе какой-либо специальной информации, отвечай уклончиво. Пусть додумывают сами. — Я понял, сэр, не волнуйтесь. — Я не волнуюсь. Ремус, в тебе я уверен полностью. Мое сердце наполняется теплом и благодарностью. А кожу, напротив, холодит свежестью воздушного потока, нисходящего сверху, из того самого прохода, который я… Позабыл заколдовать?! — Ремус! — Папа?! — Ты здесь?! — Да… Я пытаюсь встать, но дрожь и слабость в ногах мешают подняться. — Мерлин! — отец присаживается на край верхней ступени, я вижу, как его темный силуэт заслоняет слабый и тусклый свет в проходе. — Ремус… Я слышу, что отец взволнован и старается выровнять дыхание. — Что случилось? — Ничего… Ничего такого. Ты сможешь аппарировать? Может, переместимся куда-то? В другое место? Шаги отца гулко отдаются в колодце лестничного марша. — Что происходит? — Да вот, ты понимаешь, мне вдруг стало так не по-себе, ты снова в этой жуткой яме… Давай я аппарирую нас куда-нибудь в безопасное место? Насколько я могу видеть сквозь морок зверя — отец вне себя от волнения. — Здесь безопасно, про это место знают только трое, ты, я и… — Я знаю, знаю. Но, может быть… Сынок, давай куда-нибудь, в лес или ближе к морю, помнишь, ты говорил про какие-то скалы? — Папа, выходи… Мне тяжело сдерживаться. — Сынок, я только перемещу тебя и сразу уйду. — Выходи, отец. Я чувствую, что у меня перехватывает дыхание, значит, трансформируется череп. Еще немного, и я не смогу сказать и слова. — Уйди! Это уже похоже на рык. Но внутри меня все просто кричит от ужаса. Мой отец в опасности! В попытке что-то предпринять, отвлечь зверя и обезопасить человека я что есть силы вгрызаюсь в собственную руку, и уже в следующее мгновение мой мозг полностью поглощает запах крови и травы, запах жертвы, запах свободы и ночной прохлады, остается только задрать морду и вознести молитву невидимому, но такому зовущему, сияющему серебром божеству. Я просыпаюсь в звенящей тишине. Смердящая пометом трава налипла на ладони, и отвратительнее этого только воспоминания об отце и страхе. Но, судя по всему, он все же успел выйти из подвала. Меня передергивает от кошмарных видений. Скорее достать волшебную палочку и открыть выход. Сверху отчетливо пахнет дождем. — Папа! Ответа нет. Нужно подняться. Более дурацкую ситуацию себе сложно вообразить — войти в логово оборотня за несколько минут до трансформации! Должно было случиться нечто действительно из ряда вон выходящее. Однако я к приятному удивлению отмечаю, что мое вчерашнее лихорадочное состояние исчезло. Осталась обычная после трансформации дрожь по всему телу и усталость, но в целом я чувствую себя вполне здоровым, если это вообще применимо к такому как я. Едва поднявшись по ступеням, я понимаю, что в комнате никого нет. За окном плотная туманная взвесь, такая, что и время-то не разберешь. Откуда-то издалека доносится голос отца. Он что-то тихо говорит и судя по тому, что он делает паузы, ему кто-то отвечает. Господи! Неужели он снял маглооталкивающие чары? Или он просто тронулся и говорит сам с собой? Я совершенно не слышу его собеседника. Я одеваюсь, стараясь делать это совершенно бесшумно, и выхожу из комнаты. Голос отца раздается откуда-то с улицы. Похоже, что он стоит во дворике, у глухой стены со стороны кухни. Я прислушиваюсь и подкрадываюсь ближе. — ...не подумал бы об этом. Я действительно в замешательстве. С одной стороны это шанс, который может больше не повториться, а с другой… — Позвольте ему на этот раз сделать самостоятельный выбор. Родители склонны забывать, что их дети вырастают. Хотя, сказать по совести, в детстве мы куда мудрее, тогда мы еще отчетливо слышим голос сердца… Дамблдор! Отец разговаривает с Дамблдором! Я выхожу из дома и чувствую, как одежда на мне моментально становится влажной. — Доброе утро, сэр. Папа, доброе утро. — Ремус! — Как ты, сын? — Ты меня напугал, папа. Сэр, что случилось? — я пытаюсь по их лицам понять, что же заставило их снова вместе оказаться в этом доме. Отец смотрит на Дамблдора, а тот, улыбаясь, протягивает мне руку. — Меньше всего я ожидал найти тебя здесь. Как поживаешь, Ремус? — Все в порядке, спасибо, сэр, — я пожимаю протянутую ладонь. Дамблдор понимающе кивает: — Ты не меняешься. — О, боюсь, тут вы слишком снисходительны! — я красноречиво тру отросшую бороду. — Все это только внешнее, гораздо важнее то, что внутри, то, что скрыто под поверхностью. Мистер Люпин, Лайелл, — Дамблдор оборачивается к отцу, — вы позволите мне поговорить с Ремусом с глазу на глаз? Отец выглядит растерянным. Он одергивает полы пиджака, чтобы скрыть волнение. — Что-то случилось? — я снова всматриваюсь в морщинистое лицо Дамблдора, но он только понимающе улыбается и взглядом указывает на отца. — Папа? — Я не знаю, с чего начать, — отец явно смущен. — Мерлин! Начните уже с чего-нибудь! В самом деле, это выглядит так, будто… — я замолкаю, потому что действительно не могу понять, чем вызвана эта встреча, и почему нельзя сразу перейти к главному. — Слишком много новостей сразу. Видишь ли, Сириус Блэк… — Умер? Мне кажется, будто я сорвался с обрыва и лечу вниз. Я сто тысяч раз представлял себе, как получаю это известие, я репетировал, как беру себя в руки и спокойно спрашиваю: «Когда это случилось?», но в конце концов оказываюсь совершенно не готов услышать это. — Нет, гораздо хуже, он бежал. Я не сразу понимаю суть сказанного, потому что само по себе этого настолько нелепо, настолько невероятно, что я думаю, что ослышался. Меня отрезвляет выражение лица Дамблдора: он смотрит на меня внимательно, словно пытаясь прочесть мои мысли. — Позвольте мне, мистер Люпин, — говорит он. Отец кивает. — Бежал?! — Три дня тому назад, — спокойно отвечает Дамблдор. — Не может этого быть! Это невозможно! — Ремус, ты даже представить себе не можешь, насколько ты неоригинален в своей реакции. Однако это так. Теперь я вижу, что отец не смущен, он встревожен. Теперь я наконец-то начинаю кое-что понимать. — Я сам узнал об этом только вчера, — виновато говорит отец и искоса поглядывает на Дамблдора. — Как ему это удалось? Что произошло? — Увы, пока мы можем только строить предположения… — Сынок, ты должен быть осторожным! Ты должен где-то спрятаться, ты должен подумать о своей безопасности! Отец вдруг бросается ко мне с объятиями. — Мы должны подумать о том, как тебя защитить, все эти глупости про школу, ничего не слушай, Ремус! Однажды мы уже совершили ошибку… Я совершил ошибку, много ошибок! Сынок… Смятение отца, сумбурность его слов и объятия — я совершенно растерян, а если учесть, что еще час назад я и вовсе не мог по-человечески мыслить, у меня просто голова идет кругом. — Папа, папа, подожди, дай мне понять, что происходит! — Мистер Лайелл, позвольте мне вам помочь? Давайте я отправлю вас домой, вы слишком взволнованы. Отец оборачивается к Дамблдору, и я вижу, как он в ярости сжимает кулаки. — Моя жена умерла десять лет назад… Она могла бы жить и быть счастливой, но магия, будь она неладна! Это магия доконала ее! Это я со своей чертовой магией убил ее! — Папа, перестань! Дамблдор смотрит на отца спокойно и серьезно. — Почти тридцать лет тому назад я нанес оскорбление существу, которое в магическом обществе принято считать чем-то… низким, не заслуживающим не только уважения, но и снисхождения! Я был горд своим статусом, своим происхождением! Я презрительно высказался об этой… Об этом... человеке в присутствии других магов. Вы же прекрасно знаете, о чем идет речь, Дамблдор! Не заставляйте меня снова пересказывать вам тот случай! — О чем ты, отец? — Мерлин, Ремус! Я прошу тебя только об одном, мама умоляла тебя, она заклинала меня перед смертью оградить тебя от волшебников! Она словно предчувствовала, она будто наперед знала!.. — Мистер Люпин, вам необходимо успокоиться. Не стоит сейчас... — Дамблдор делает попытку положить руку на плечо отца, но тот в испуге шарахается от него в сторону. — Это я виноват, сынок, я виноват в том, что с тобой случилось! В твоей болезни… На глаза отца наворачиваются слезы. Внутри меня все сжимается от жалости. — Папа, перестань, ты ничем не мог мне помочь. Зачем так мучить себя, столько лет прошло… Главное, что ты успел вовремя войти… Я сжимаю пальцы отца в своих ладонях. — Ты не знаешь самого главного, сынок! — Отец уже откровенно плачет, слезы текут у него по щекам и губы дрожат. — Мистер Люпин, прошу вас, не стоит сейчас об этом! Позвольте мне переправить вас домой, — Дамблдор взглядом показывает мне, что нужно попытаться остановить отца, успокоить его. — Молчите, Дамблдор! Однажды вы уже втянули меня в эту авантюру со школой! Теперь сами полюбуйтесь на то, как живет мой сын! Я знаю, что сам во всем виноват, но вы усугубили нашу боль и страдания! Ремус, не соглашайся ни на что! Вспомни, что говорила тебе мама! — Господи, что происходит?! При чем тут школа, что с Блэком?! Папа, сэр, я ничего не понимаю! — Мистер Люпин, разрешите мне только… — Нет! — голос отца срывается на визг. — Нет, я не позволю снова ставить над моим ребенком какие-то опыты! — Лайелл, я прекрасно понимаю, что вы перенервничали, вы взволнованы и подавлены, но позвольте мне помочь вам. Потеряв терпение, я выхватываю волшебную палочку и, обняв отца за плечи, аппарирую домой. — Все верно, сынок, — истерично шепчет отец, озираясь по сторонам, словно безумец, — ты все сделал верно! Беги от него, беги от мира магии, спасайся! Твоя жизнь это все, что мне осталось! — Папа, тебе нужно успокоиться. Выпей зелье. В аптечке полная неразбериха. Я судорожно ищу зелье сна без сновидений, а отец, опустившись на пол, продолжает плакать, растирая слезы по лицу. — Ремус, сынок… Ты вправе ненавидеть меня, вправе послать меня ко всем чертям и больше никогда не появляться на пороге этого дома… Но ты не вправе подвергать себя такой опасности, подумай обо мне… Подумай о маме… У нас больше никого не осталось, мы одни, Ремус… Склянка с зельем стоит в самой глубине шкафчика. Вытащив пробку зубами, я прямо из флакончика пою отца снотворным. Он доверчиво смотрит мне в глаза, послушно глотает снадобье, а у меня сердце заходится в груди, потому что в памяти передо мной будто наяву возникает покойный мистер Мосли, его доверчивое подчинение и невинное послушание. — Папа, я скоро приду к тебе. Ты поспишь, успокоишься, и мы поговорим. Ты все мне объяснишь… Вот так, хорошо. Пойдем, я помогу тебе добраться до постели. Я чувствую, как отец тяжелеет с каждым шагом. Подхватив его подмышки, я тащу его в спальню и укладываю на кровать. Он все еще всхлипывает. Но он спит. Грязь с ботинок замарала сбившееся покрывало. Я вычищаю ее с помощью заклинания и аккуратно укрываю отца старым пледом. Меня еще немного мутит после трансформации. В голове полный кавардак. Блэк, Дамблдор, рыдающий отец, какие-то проклятия… Дамблдор сидит на низкой, шаткой скамеечке и что-то чертит по песку тонким прутиком. — Сэр, извините меня, извините отца… — Он слишком сильно любит тебя, Ремус, разве можно его винить за это? Порой любовь толкает нас на странные и отчаянные поступки. — Я прошу вас, объясните мне наконец… — Присядь. — Дамблдор делает пасс рукой и прямо из воздуха возле меня возникает кресло. Покосившись на ненадежную скамеечку, на которой он сидит, я остаюсь стоять. — Не беспокойся обо мне, присаживайся. За долгие годы я уже привык балансировать на грани. Господи! Этот человек никогда не перестанет поражать меня своим остроумием и выдержкой. Даже в самых безнадежных ситуациях он находит в себе силы иронизировать. Я буквально плюхаюсь в кресло, мгновенно ощущая при этом, как я на самом деле измотан. — Итак, начнем с того, что третьего дня я получил письмо от министра, в котором он сообщил мне, что Сириус Блэк бежал из Азкабана. Внутри меня все снова сжимается в тугой узел, но я так хочу наконец услышать всю историю целиком, что нахожу в себе силы молча слушать, несмотря на то, что Дамблдор делает паузу, будто ожидая моей реакции. — Как и каким образом ему это удалось, нам неизвестно. Решетки в его камере невредимы, никаких следов подкопа или еще чего-нибудь в этом роде. Он будто просто испарился. История в самом деле темная и в высшей степени загадочная. Мы знаем, что в Азкабане даже самые могущественные волшебники довольно быстро теряли способность не то что колдовать, но и вообще мало-мальски адекватно мыслить, все-таки стражи Азкабана это действительно мощная сдерживающая сила. Однако Блэку все же удалось найти какое-то решение. Но его побег это только полбеды. Основная опасность в том, что мы не знаем его мотивов. Слишком много вопросов, Ремус, слишком много. И главный вопрос министра «как?» меня интересует меньше всего. Мои вопросы «зачем?» и «почему именно теперь?». — Вы хотите, чтобы я помог вам найти на них ответы? — Отчасти. С одной стороны, ты хорошо знал его, гораздо лучше, чем я. С другой стороны, именно поэтому у тебя к нему, похоже, еще больше вопросов. Во рту у меня совершенно пересохло. — Вы хотите, чтобы я помог вам найти его самого? — Боюсь, что с моей стороны это было бы верхом легкомыслия и опрометчивости. Я не могу даже допустить мысли, что готов позволить тебе так рисковать. — Чего же вы хотите от меня, сэр? — Видишь ли, Ремус, одна зацепка в вопросах «зачем?» и «почему именно теперь?» у меня есть. Стало известно, что Блэк, еще будучи в Азкабане, в последние дни перед побегом был очень взволнован и постоянно твердил: «Он в Хогвартсе». Как ты полагаешь, о ком идет речь? Куда громче собственных мыслей и голоса Дамблдора я слышу в своей голове высокий звон, того и гляди эти колокола раскроят мой череп изнутри… — Вы имеете в виду Гарри, сэр? Гарри Поттера? Дамблдор удовлетворенно проводит ладонью по своей бороде. — Почти тридцать лет тому назад один из моих верных людей сообщил, что Фенрир Грейбэк хвастался на одной из сходок, что обратил мальчика, сына одного из выдающихся волшебников. Он говорил тогда, что нарочно оставил мальчишку в живых, чтобы усилить страдания его родителей. Мой человек под шумок спросил, кто же эти люди, кому теперь «посчастливилось» заиметь в своей волшебной стае волчонка и, вообрази себе, Грейбэк рассказал ему. Видно, для него это было каким-то личным триумфом, иначе я не знаю, как объяснить его неожиданное откровение, потому что обычно он бывал недоверчив и осторожен, особенно когда дело касалось вновь обращенных детей. Я сразу же взял на контроль семью этого мальчика. Да, я никоим образом не продемонстрировал, что мне известно об их трагедии, но я постоянно интересовался их жизнью и судьбой ребенка. Несколько раз его отец мог бы оказаться в центре скандала, а то и судебного разбирательства, поскольку речь шла об использовании магии в присутствии магглов. Мне удалось замять эти дела. Я так проникся к этой дружной и сплоченной семье, что готов был лично помогать им во всех перипетиях, а тут еще выяснилось, что мальчик унаследовал от своего отца магические способности… К тому времени я уже знал, что мое назначение на пост директора школы это дело пары-тройки лет, профессор Диппет к тому времени уже несколько раз подавал в министерство ходатайства об отставке в связи с ухудшением здоровья. И вот тогда я и решил, что этот мальчик обязательно будет учиться в Хогвартсе, что это станет лучшим в его жизни временем, потому что я часто незаметно наблюдал за ним и видел, что этот мальчик замечательно воспитан, что он умеет любить, что он одинок… — Сэр, честное слово, вы сейчас заставите меня разрыдаться. Вся эта история в вашем изложении похожа на чудесную сказку. Я прячу пылающее лицо в ладонях. — Жизнь вообще похожа на сказку, Ремус. Мы сами пишем ее, сами выбираем стиль, сюжет и ее героев… — Мне казалось, что моя история давным давно дописана. Я только перечитывал какие-то особо яркие главы. — Теперь ты уже не уверен, что стоило писать «конец»? — Да. Теперь мне кажется, что я подбираюсь к кульминации. Дамблдор улыбается. — Поверь мне, Ремус, до кульминации тебе еще жить и жить. Но сейчас перед тобой очень важный поворот сюжета. Герой стоит перед выбором, именно сейчас в его власти многое изменить. Я выпрямляюсь в кресле и смотрю в глаза Дамблдору. — Вы считаете, сэр, что у него есть выбор? Что он действительно может сомневаться в правильности своего долга? — Долга? Нет, Ремус, не долга, как можно взять в долг доброе сердце, умение сопереживать, быть ответственным и преданным? Нет никаких долгов, есть только герой и его решение. Кстати, я ведь пришел к тебе вовсе не для того, чтобы рассказывать сказки. Я предлагаю тебе, Ремус, оказать мне небольшую услугу. — Все, что в моих силах, сэр. — О, я уверен, что с этим ты точно справишься! Мистер Люпин, официально я, Альбус Дамблдор, директор школы чародейства и волшебства Хогвартс, приглашаю вас занять должность учителя ЗОТИ. Некоторое время я смотрю на Дамблдора, стараясь понять, не снится ли мне это. Иначе я никак не могу объяснить себе смысл сказанного им только что. — Ремус, я не сошел с ума, и не оскорбляй меня подозрениями в старческом маразме. — Но, сэр, это невозможно, я ведь… Нет, это невозможно! — Когда-то я уже слышал подобные заверения от твоего отца. Помнишь, мы беседовали в кухне, а ты торчал за углом, подслушивая наш разговор? Внутри меня кипит радость и благодарность. Я смотрю на этого величайшего человека и силюсь понять, чем же я, Ремус Люпин, заслужил такое счастье быть знакомым с ним лично и иметь возможность оказать ему помощь? Дамблдор встает и протягивает мне ладонь на прощание. — Я жду тебя завтра в своем кабинете. Сейчас тебе нужно отдохнуть, как следует выспаться и подумать. А завтра с утра мы можем обсудить все вопросы. До встречи, Ремус. Я пожимаю его руку, находясь в каком-то странном состоянии, будто в полусне, когда, бывает, явь путается с мечтой… — Да, Ремус, еще пару слов, прежде чем мы расстанемся. Помни то, что я говорил тебе о любви, которая толкает нас порой на странные поступки, и попытайся всегда находить в себе силы выслушать и простить. Вот теперь точно все. Доброго дня. Дамблдор исчезает прежде, чем я успеваю задать ему очередной глупый вопрос. Встав с кресла, я чувствую, что силы мои на пределе, что мне действительно нужен отдых и крепкий сон, но между тем я совершенно спокоен. Меня ждет разговор с отцом, мне еще предстоит понять, что же такое приключилось со мной накануне полнолуния и не связано ли это с побегом Блэка, в моей голове крутится еще тысяча всевозможных мыслей, вопросов и сомнений, но одно я знаю теперь твердо: моя история еще не окончена. Я готов продолжать свое путешествие по жизни, я дождался «капитана», которому нужна моя поддержка и помощь. — Все только начинается, мистер Крузо, — шепчу я самому себе, поднимаясь с кресла, которое тут же растворяется в утреннем свете солнца, — и это еще не конец.