Жизнь тебе не сахар.

Падение.

Я ненавижу этот мир, этот скучный серый мир. Я уже столько раз хотела наложить на себя руки, но почему-то в самый последний момент страх сковывал мое тело. А то тупое чувство, что я так старательно пыталась забыть, снова проявлялось… Мне хотелось жить. Но не здесь, не так. Ведь я тут никому не нужна — ненужная, испорченная жизнью кукла… Я сидела у себя дома, обдумывая всё, что со мной случилось. За окном лил, как из ведра дождь. А я смотрела на него сквозь стекло, тучи были густыми и серыми, не давая проникнуть на землю ни одному лучику солнечного света… Я люблю дождь. Стоя под ним, при этом закрыв глаза и расслабляясь, пока мокрые холодные капли стекают по твоему телу, ты забываешь все печали, что тебя тревожат. За это я и люблю наш серый, мокрый и невзрачный городок. Такой день, как сегодня, я бы провела там, на улице, но, к несчастью, я под домашним арестом. Отец наказал меня за частые прогулы в школе. Я, конечно, хорошо учусь, так что, думаю, такие выходки учителя простить мне смогут, не в первый же раз. Но не отец. Этот на вид строгий и мрачный мужчина, что никогда не заботился обо мне после смерти матери. Это случилось четыре года назад. Он как будто перестал видеть меня вовсе и только иногда, когда проблемы, возникшие от моих выходок, наполнят до краев его чашу терпения, он обращает на меня внимание. Вот как и час назад, когда ему позвонил директор школы и сказал о моих прогулах. Он был зол, даже злее чем обычно. Похоже, в компании, где работал отец, появились некоторое трудности. Раз он был в плохом настроении… Но отец меня не бил, он никогда не поднимал на меня руку, возможно, в нем ещё теплилась хоть капля ответственности и вины по отношению ко мне. Хотя, это вряд ли. Я встала с подоконника и направилась на кухню, после столь активной работы мозга мне жутко хотелось есть. Но, на мое удивление, в холодильнике «мышь повесилась». — И что мне прикажете есть тогда? — тяжело вздохнув, я пошла искать запасные ключи от дома, хоть эта идея мне не особо нравилась. Ведь мне запретили неделю вообще выходить из дома, кроме школы, но надеюсь, что Алексей Владимирович (так звали моего отца) простит мне этот поступок. Тем более, позвонить ему я не могу. Телефон разряжен. Придется втихаря. Найдя заветный ключ и взяв все свои сбережения на черный день, что я не так давно начала собирать, одевшись потеплее (все-таки конец октября) и взяв зонт, я выбежала из квартиры и отправилась в магазин. Через двадцать минут я уже выходила оттуда с большим пакетом сладостей, в котором лишь маленькую часть можно назвать едой. Я так берегла те деньги, но похоже придется снова копить. Я, конечно, не трачу их по пустякам, просто сложно удержаться, когда в магазине столько разных вкусностей. Но сейчас не об этом. Дойдя до дома и при этом доедая булочку, я с хорошим настроением пришла домой. К счастью, отец ещё не вернулся, его обуви нет в коридоре. Облегченно вздохнув, я закрыла за собой дверь, разулась и пошла в гостиную, а там уже, включив телевизор, по которому шел «Гарри Поттер», и усевшись на старый, но все ещё мягкий диван, принялась за остальное в своем пакете. Наевшись до отвала, я выключила телевизор, по которому уже шел какой-то слащавый сериал, я пошла в свою комнату спать, делать-то больше нечего. Дойдя до комнаты и искупавшись перед сном (у меня, к счастью, была своя ванная комната), я прыгнула на мягкую и прохладную постель. Несмотря на то, что сегодня был ужасный день, я восстановила свое хорошее настроение и тем самым прогнала плохие мысли из головы. В кровати было настолько мягко и уютно, что сон не заставил себя ждать, и я провалилась в объятья Морфея. Я проснулась от какого-то шума в квартире, посмотрев на часы, что показывали без десяти минут одиннадцать, я вышла из комнаты и увидела во всю пьющего дешевое винище отца. Эта картина мне не очень нравилась, так как в пьяном состоянии отец никогда не мог нормально себя контролировать, и я в такие моменты пыталась не выходить из своей комнаты, дабы избежать конфликтов. Я тихонько прошла мимо отца, да так, чтобы он не заметил, и отправилась в другую ванную, так как в моей была лишь душевая кабина. Умывшись как следует и приведя в порядок волосы, большая часть которых благополучно была скручена в гульку, остальные же прямыми прядями висели на плечах, я ухмыльнулась своему отражению. Из зеркала на меня смотрела довольно-таки худая, с мягкими чертами лица, среднего роста девушка шестнадцати лет с черными как смоль волосами ниспадающими смешными кудряшками до лопаток доставшимися от матери, и ярко-синими глазами. Мама была у нас чистокровной англичанкой, но, скорее всего, внешность перешла мне от отца, особенно цветом волос и синевой глаз, столь глубоких и холодных, что от них бросало в дрожь. Но вот характером я точно пошла почти в свою маму, чему я несказанно рада. Вдоволь насмотревшись, я вышла из ванной и также попыталась пройти в свою комнату, но меня заметили. — Ты куда идешь? — заплетаясь в словах, проговорил мой отец и, встав из-за стола, он, шатаясь, шел ко мне. — В свою комнату, переодеться.— С долей тревоги сказала я. Уж очень мне не нравилось состояние отца, которое я каждый раз всячески избегала, прячась в своей комнате. — Зачем? — Я только проснулась, а в пижаме по дому ходить не хочется. — А куда вчера тогда ходила? — задал очередной вопрос отец, который поверг меня в шок, а в голове крутилась лишь одна мысль: «Как он узнал?» — Н-никуда я не ходила. — Мне становилось страшно, очень страшно. — Врешь же, сука! — Он вдруг закричал и всадил мне пощечину, во рту сразу же ощутился металлический привкус. Это была моя разбившаяся губа, а след от пощечины жутко болел. Я, ошарашенная, держась за место удара, смотрела на отца, не зная что сказать…или же просто боялась что-то сказать? — Куда ты ходила, отвечай! — терял терпение пьяный в стельку отец. И после нескольких секунд молчания я ответила: — В… в магазин. Я была голодна, а… дома ничего не было. — Стараясь не заплакать, я выдавливала из себя эти слова. Глаза уже были мокрыми от слез, но слезами это было сложно назвать. И снова удар по лицу, только теперь другая щека пострадала, а тем временем отец взял за свободную прядь волос и сильно дернул к себе, я еле осталась на ногах. Было больно, очень больно. — А позвонить, блять, нельзя, а? — Тишина в ответ. Я просто не могла говорить, страх сковал все внутри. Я даже затаила дыхание. Но за это меня ударили в живот… черт. Невыносимо больно, но в тоже время рассудок мутнеет, и я почти перестаю слышать или даже чувствовать. — Я повторяю! Позвонить нельзя было?! — повторил свой вопрос отец, и я почти шепотом ответила: — Можно было. — Тогда какого хуя ты вышла из дома, не спросив меня?! Забыла, что ли, что под домашним арестом? Мне из тебя всю дурь выбить, чтобы так не делала больше? Из-за тебя мне пришлось отлучиться с работы, там и так все туго, да тут ещё ты меня не слушаешься. Мало того, что мне позвонили соседи и сказали, что ты вышла из дома, так и ещё пошла черт-те куда! И я не выдержала, терпеть все это больше не могу. То одиночество каждый день, то эта ругань, он с того дня перестал верить моим словам, а теперь он на меня ещё и руку поднял. Мое терпение просто полетело к чертям. Возможно, я покажусь слабой девочкой, которая сдалась, когда ее впервые ударили, но мне и правда уже невыносимо терпеть весь этот сыр-бор. — Заткнись! — прошипела я, сдерживаясь, чтобы не плакать. И похоже, таким тоном я повергла его в шок. — Ты не имеешь права поднимать на меня руку или срываться на мне. У меня был телефон разряжен, а зарядное устройство сломалось недавно. Угадай, кто его разорвал в порыве гнева на части? Уж точно не я… И даже если там, в твоей чертовой компании, что-то и случилось, это меня не касается, ясно? Это не повод срываться на мне… Ты вообще меня не замечаешь, а уж тем более не веришь. Вспоминаешь лишь тогда, когда тебе звонят из школы или ещё кто-то посторонний. Мне надоело, все надоело. Я тебя ненавижу, всем сердцем ненавижу! И да, засунь свою опеку куда подальше, мне она нахер не нужна! Я никогда не ругалась. Просто для меня это было неприемлемо. Даже не смотря на свой характер, я была примерной дочерью… Раньше, когда мама была ещё жива, я никогда не прогуливала, слушалась своих родителей и никогда не ссорилась с ними. А сейчас…, а что сейчас? Я осталась такой же, почти… Возможно, сейчас… во мне играла обида на него и злость. Но я ни капельки не жалею о сказанном, наверно, впервые я попыталась заткнуть своего отца, я чувствовала себя храбрее и увереннее, но эти чувства притупились после очередного удара. Теперь я не могла держать равновесие и просто упала на пол, а отец продолжал меня избивать ногой и кричать ругательства в мой адрес. Через четверть часа, а то и меньше, это прекратилось. Он наконец-то оставил меня в покое и ушел в свою комнату. Я пролежала некоторое время, стараясь прийти в чувства. И когда вышла из этого состояния, поплелась к себе, где приняла душ. Синяки и ссадины, оставленные отцом, сильно щипали и побаливали, но это было терпимо. По сравнению с тем, что я недавно пережила, это было терпимо…, но теперь все те чувства, что я держала в себе, выплеснулись. И сползая по стенке кабины, я заревела. Никогда не позволяла себе плакать на людях. Я не любила, когда видят меня такой слабой и жалкой, поэтому даже на похоронах матери я не плакала, пока не пришла в свою комнату. Выйдя из душа и успокоившись, я легла на кровать и как можно скорее попыталась уснуть, и, как хотела, уснула. Мне снились те дни, когда все мы вместе жили в счастье и покое. Когда мама была ещё жива и лучезарно улыбалась нам с отцом. А теперь её нет… Все изменилось после её ухода… Почему всё так сложилось? Но ответа на этот вопрос я так и не нашла. И вот к вечеру отец пришёл в норму. Но не просил прощения, он вообще перестал разговаривать со мной. «Наверно, это к лучшему» — подумала я, но далеко ошиблась. Последующие дни я ходила в школу, училась также хорошо, как и раньше, общалась со своими подругами и весело проводила время, чтобы забыться и не вспоминать того, что происходит со мной, когда я возвращалась домой. Отец каждый божий день пил, и очень много. А потом избивал меня, непонятно за что… Синяки, оставленные им на мне, не успевали полностью зажить, как на следующий день появлялись новые… Я пыталась их старательно скрыть, что у меня по началу плохо получалось, приходилось надевать длинную одежду. Я уже не могла терпеть все это, и когда отец после очередного избиения ушел из дома, я оделась потеплее и, взяв телефон с наушниками, пошла на крышу своего двадцатиэтажного дома. Чтобы наконец-то осуществить свою мечту, исчезнуть из этого мира раз и навсегда. Когда я прибыла на крышу и села на самый краешек, не сдержав томящиеся чувства, я запела. Мама говорила, что у меня прекрасный голос, я гордилась им и сейчас гожусь… Ночь, третье ноября, 20:48. На крыше стали разноситься звуки песни, что я так любила слушать, и сейчас я напевала её себе, как прощальный подарок: «Близок конец, рушится бренный мир, Прочит уже: „Жди беды“. Что тебе в темноте Голоса говорят? По ночам вещие Вижу я сны всегда. Как мне сделать верный выбор? Что сберечь? Кого покинуть? Богом мнить себя не вправе Я, судьбу определяя. Но давно, на самом деле, Найдены ответы. Коль мой помысел не верен, У небес спрошу совета. Не познать боль одиночества, Если будешь рядом ты всегда. Руку скорее дай мне. Не страшит меня отныне ничто, Даже если монстром стать суждено, До конца пройду весь путь.» Я пела во весь голос, забыв обо всем, лишь холодный осенний ветер развевал мои волосы. Я забылась, мне нравилось это чувство, хотелось петь и петь. Петь до потери пульса, до хрипоты. Меня просто достало все, эти серые будни, эти побои и ругань. Когда я стала такой пессимисткой? Не помню… и не хочу помнить. Не хочу меняться, но кто меня спрашивает? Никто. Допев до конца, я встала и усмехнулась. Закрыв глаза, я чувствовала, как ветер дует на мое лицо — такое прекрасное чувство. Свобода, чувство свободы, наверно, это оно и есть. Интересно, смогу ли я прыгнуть? Хватит ли мне сил? Я не знаю, каждый раз мне было страшно и сейчас так же. Мои мысли оборвал звонок телефона, я достала его из кармана, и на экране высветилось «Отец». Ответив, я слегка отодвинула телефон от уха и была права, что сделала так. Из телефона стал доноситься крик разъяренного отца. Почти все синяки зажили, так как я старательно избегала его, а если он меня находил, то старалась отбиваться от ударов, тем самым сделав урон минимальным. И вот сейчас я практически выздоровела. Но синяки начинают болеть, когда я его видела или слышала, как сейчас. А в телефоне всё ещё слышался голос отца: — Ты где, тварь, шляешься? Ты ещё под домашним арестом, не забыла? Отвечай сейчас же! Я пыталась спокойно и холодно ему ответить, и это у меня получилось на ура, так как внутри меня разъедала злость: — Ты меня больше не увидишь, прощай, отец. Я искренне любила тебя раньше, а теперь искренне ненавижу всем сердцем! — и отключилась. У меня после этого маленького разговора не осталось ни капли сомнений или страха, выключив телефон и убрав его в карман, я сделала шаг к обрыву… — Ну… теперь уж точно прощай, этот бренный, полный лжи и насилия мир, — очень тихо, почти шепча, я сказала эти слова, встала спиной и, расслабившись, полетела вниз с крыши небоскреба. Падая в эту пропасть, я наконец-то почувствовала себя свободнее, смотря на ночное небо, полное звезд. Я невольно улыбнулась, впервые за весь этот долгий период после смерти дорогого мне человека. Свист отдавался у меня в ушах, ветер дул в спину и ерошил мне волосы, тело стало таким мягким и легким. Словно перышко… Я закрыла глаза, приготовившись удариться об асфальт… Но этого так и не произошло…