Предпоследний бой

Солнце поднялось уже высоко, но до молитвенного часа оставалось еще немало времени. Самая лучшая пора для поединка. Саммел проводит тыльной стороной ладони по выбритой голове — гладкая кожа кажется непривычной и Саммел скучает по своим косам, но понимает, что в бою они бы помешали. Он отпустит волосы снова после победы. Вытерев руку куском ветоши, Саммел закрепляет на предплечье ремни круглого щита и, взяв со скамьи свой меч, идет к входу на арену, пока что закрытому решеткой. Участникам весенних игр запрещено встречаться друг с другом перед боями, но Саммел знает, кто выйдет сегодня на арену вместе с ним — Айдж Хаген. Невысокий, но ловкий и быстрый, он хорошо управляется с двумя клинками. Он — опасный противник, воин, не просто взявший оружие мальчишка, как те, кого убивают в первые дни. Такой же, как Саммел. Другой бы и не продержался бы до предпоследнего боя. Подойдя к решетке Саммел смотрит на закрытую ложу — занавески уже подняты, но мрак внутри не дает разглядеть лиц, только очертания фигур. Хансли должен быть где-то там. Младший сын хевдинга, лучший жених из всех, на кого могут надеяться омеги из незнатных родов. И если Саммел победит еще в двух поединках, станет чемпионом весенних игр, то хевдинг пустит его в свой дом, и весь род Сверров будет назван благородным, как только Саммел родит Хансли сына. А значит, его младший брат уже сможет свататься к сыновьям хевдингов и лендерманов. Решетка поднимается, и Саммел выходит на арену. Он шагает медленно, внимательно глядя на Айджа, уже выбирающего момент для первой атаки. Тот красив, красивее Саммела — не такой крепкий, но гибкий, рослый, и если бы Хансли выбирал себе жениха, как выбирают альфы из обычных семей, то он скорее предпочел бы Айджа, чем Саммела. Но младший сын хевдинга в этом году берет себе в мужья победителя весенних игр. Саммел ни разу не видел Хансли, поэтому представляет себе обычного благородного альфу: невысокий, но, если повезет, не карлик из выродившейся семьи, белокурый и светлоглазый. Чистая кровь и руки, не знавшие тяжелого труда. Если бы Саммел хотел выйти замуж за обычного хорошего альфу, он бы сейчас был на ярмарке, где омеги, не берущие в руки оружия, состязаются друг с другом, перетягивая канат или поднимаясь по гладкому столбу, чтобы снять с вершины яркий венок. Но он — здесь, и Айдж тоже, но с арены уйдет только один. Саммел не из тех, кому нравится вид крови, поэтому он надеется, что бой будет быстрым, и можно будет обойтись без чрезмерной жестокости. Конечно, зрители лучше запоминают тех, кто потрошит противников заживо, накручивая на руку кишки, или отрубает ноги, прежде чем нанести смертельный удар — но ему не нужна слава. Он не станет воином или хускарлом-стражем, и учился держать в руках оружие только ради весенних игр. Ему нужна победа. Одна — сегодня. Еще одна — послезавтра, и Саммел больше не возьмет в руки клинка. Первые несколько ударов он отражает щитом, но Айдж не останавливается, продолжая натиск, нанося удар за ударом. И блеск мечей сводит Саммела с ума, ему кажется, что он слепнет. Он не успевает поднять собственный клинок для атаки, ему остается только защищаться, парировать, отталкивать Айджа — но тот не останавливается, продолжая натиск. Саммелу кажется, что это продолжается вечность, он точно оказывается в аду, полном звенящих клинков и ослепительного света. А потом меч Айджа достигает цели — это всего лишь удар в плечо, над щитом, но его, даже такого, может быть достаточно для победы — и Саммел вскрикивает. Лезвие обжигает его, прорезая плоть едва не до самой кости, Саммел зажимает рану и Айдж тут же ударяет его в челюсть рукоятью клинка, заставляя потерять равновесие. Рот заполняет вкус крови, небо опрокидывается, и Саммел, давясь вдохом, чувствует, как смерть хватает его за шею. Айдж заносит мечи для последнего удара — с двух сторон, так, чтобы Саммел не смог отразить удар: подастся вправо и клинок вонзится в сердце, подастся влево — и другой войдет в шею или, может быть, скользнет по ребрам, рассекая плоть, а потом выпустит кишки. Но чтобы поднять оба меча, Айджу пришлось открыться, остаться полностью беззащитным. Всего на миг, не дольше. Но и этого достаточно для победы. Саммел толкает его щитом, заставляя потерять равновесие, а потом вгоняет меч в живот — неглубоко, всего на ладонь и тут же подается назад. Так закалывают свиней — одним ударом. Айдж вскрикивает от боли, и Саммел видит кровь на его губах, слышит, как выпадает меч из разом ослабевшей руки. Он ударяет Айджа щитом в шею, не слыша, но представляя себе звук, с которым ломаются трахейные хрящи — и, неуклюже всплеснув руками, Айдж падает. Саммел мог бы остановиться, но слишком боится, что Айдж снова встанет на ноги, несмотря на рану, поэтому, склонившись, снова ударяет его щитом в шею, а потом одним взмахом меча, забирающем последние силы, отрубает голову. Кровь выплескивается из обрубка шеи на песок — не выливается медленно, а рвется наружу яростно, торопливо, такая яркая, что почти больно смотреть. Саммел отводит взгляд, а потом чувствует головокружение, к горлу подступает тошнота, боль в руке возвращается, и он тяжело опускается на землю рядом с Айджем. Вот и все. Бой окончен. Рана на плече по-прежнему кровоточит, но Саммел больше не зажимает ее, боясь внести грязь или чужую кровь — так станет только хуже. Скоро ее промоют, очистят, тогда все будет хорошо. Солнце светит слишком ярко, и Саммел на секунду закрывает глаза, но тут же снова распахивает их: нельзя позволять себе замереть, нельзя выглядеть похожим на труп. Саммел не тратит сил на то, чтобы подняться с песка — за ним придут лекари, они остановят кровь и зашьют рану. Послезавтра — последний бой, но он выпьет отвар из листьев мотылькового куста и боль исчезнет. Осталось совсем немного. Он разжимает пальцы, позволяя мечу вывалиться из ладони и упасть на арену рядом, а потом смотрит из-под руки на закрытую ложу, но на этот раз не видит даже смутных теней.