Плата

Тамхас пришел к воротам монастыря на рассвете, как и было условлено. Ему впервые предложили плату за то, чтобы он в одиночку провел кого-то через горы. Обычно и монахи, и паломники предпочитали платить мужчинам старше и опытнее, но сейчас, на смычке весны с летом, большинство из них были на охоте, на плато за малым хребтом — поэтому повезло Тамхасу. Монах, позвавший его, обещал, что плата будет щедрой, никак не меньше двух серебряных момент, если он, уложившись в срок, доведет младшего жреца до ворот Лэйгина к празднику чистого неба, и хотя семья не бедствовала, все же лишними деньги бы не оказались, к тому же Тамхас хотел купить подарок к свадьбе старшего брата, Коннича, а на лэйгинской ярмарке нетрудно найти что-нибудь подходящее: шкатулку для иголок или красивые сережки. Словом, на работу он согласился сразу же. Тот же монах, который предложил ее Тамхасу, открыл ворота и молча кивнув, отступил в сторону, позволяя выйти жрецу. Тамхас ожидал, что на жреце будет монашеская одежда, и немного удивился, увидев что тот носит обычные штаны, короткую тунику без вышивки, перехваченную поясом и дорожный плащ — если бы не гордая осанка, его можно было бы принять за богатого простолюдина. — Ты — Тамхас, сын Блаана? — спросил жрец. Голос у него был низкий, точно отдававшийся внутри тела рокочущим эхом. Тамхас попытался вспомнить, слышал ли он его пение на праздничных богослужениях, когда в главный храм монастыря пускали жителей деревни, но так и не смог решить: голоса жрецов сливались в единое целое, становились полотном столь плотным, что нащупать в нем отдельную нить было невозможно. — Меня зовут Конри, и ты должен отвести меня к лэйгинскому главе до праздника чистого неба. — Я отведу. Если все готово, мы можем тронуться в путь сейчас же, чтобы не заставлять лэйгинского главу ждать. — Разумно, — кивнул Конри и поправил ремень дорожной сумки, перекинутый через плечо. — Чем раньше уйдем, тем раньше достигнем цели. Путь будет легким. Он склонился к уху монаха и что-то ему прошептал, похлопывая по руке. Прощался с другом, которого больше не увидит — если только лэйгинский глава не изменит решения. Монастыри отдают младших жрецов правителям, богатым домам, гильдиям, каждый стоит больше чем породистый жеребец, способный на скаку обогнать летящую стрелу, и на деньги от одной такой сделки вся община может жить долгие годы. Жрецы не становятся рабами тех, кто их покупает, но все же оставлять место, которое было твоим домом столько лет, едва ли приятно, и Тамхас понимал это, хотя думать о жреце как об обычном человеке было странно. Он развернулся и двинулся к перекрестку. Несколько шагов спустя Конри его нагнал. * Конри не был ни мальчишкой, ни стариком, ни калекой, поэтому Тамхас выбрал путь между Двух Братьев, который отец показал ему, когда водил в Лэйгин впервые, годы назад. Тогда он был еще подростком, и дорога эта сразу же ему полюбилась, как и Братья — пара похожих как братья-близнецы скал, стоявших по обе стороны от нее. Путь был не самым удобным, неподходящим для караванов, но не опасным и крупные звери держались от него подальше, а значит эта дорога лучше прочих подходила, чтобы без спешки и лишнего риска добраться до Лэйгина. Уходя из монастыря, Конри взял с собой достаточно пресных лепешек, чтобы они могли не умереть от голода, но полагаться только на монастырские припасы Тамхас не собирался. Он знал, где, рядом с дорогой, начинавшейся от Двух Братьев, можно поставить силки, чтобы поймать горную крысу — мяса в них не так много, но довольно, чтобы скрасить короткий путь, который скорее будет похож не на работу, достойную щедрой оплаты, а на развлечение. Весной многие свободные сыновья месяца уходят на пару дней в горы с сыновьями луны. Вот только вместо обычного сына луны Тахмас ведет с собой жреца. Аед и Фаелан над этим посмеялись бы, будь они рядом. Но их не было здесь. Они присматривали за семьями, дожидаясь возвращения отцов из-за малого хребта, а Тахмасу доверили работу взрослого, и он получит за нее плату взрослого. * День выдался ясный, белизна скал казалась нестерпимо яркой, и желая от нее отвлечься, Тахмас украдкой посматривал на Конри. Тот был уже немолод, годился Тахмасу или его друзьям в отцы, но, как и все жрецы хранивший невинность, а потому не рожавший, он остался узким в поясе как юноша. Пожалуй, он был даже худощав, но это не делало его некрасивым или нескладным. Несмотря на местное имя, Конри напоминал южанина: смуглая кожа, темные глаза, острые черты лица, черные брови. И его зачесанные назад волосы, уже редеющие, также были черны, не считая нескольких серебряных нитей седины. Поймав себя на том, что глазеет, Тахмас смущенно отвел взгляд. — Ты впервые ведешь кого-то через горы? — Мы ходили здесь не раз вместе с отцом, — ответил Тахмас, не поворачиваясь к Конри снова, — но один я иду впервые, это верно. — Не тревожься, шагай с гордостью, — в голосе Конри слышна была улыбка, но Тахмас не стал на нее смотреть, — дорога тебе давно знакома, но сегодня ты впервые идешь по ней как настоящий мужчина, который получит плату, достойную мужчины. Эти слова были точным отражением его мыслей, и Тахмас не нашелся, что на них ответить. * Впервые они остановились у скалы, похожей на сидящего пса. Солнце поднялось уже высоко, и его жаркие лучи покалывали кожу — день выдался безоблачный и жаркий, больше похожий на летний. Тамхас сел на землю первым, и, отвязав от пояса бурдюк с водой, протянул его Конри, осторожно опустившемуся рядом. — Пей сколько захочешь. К вечеру мы доберемся до ручья, так что беречь воду не стоит, — слова эти вышли какими-то неуклюжими, мятыми, как крылья осенних мух. — Спасибо, — благодарно кивнул Конри, принимая бурдюк. Тамхас попытался отдернуть руку раньше, чем их пальцы сомкнутся друг с другом, но Конри все же дотронулся до них, и тот почувствовал легкую дрожь, знакомую всем сыновьям месяца. Ему уже доводилось держаться за руку с сыном луны, и много больше того, но в прикосновении Конри было нечто особое. Он, несмотря на почтенный возраст, был красивее многих из сыновей луны, живших в деревне, но причиной дрожи стала вовсе не красота, а нечто большее, спрятанное под ней. Волшебство жреца, способного читать мысли, предсказывать будущее, лечить болезни, подчинять себе зверей. * На следующем участке пути Тамхасу нетрудно было отвлечься от Конри — пологий подъем сменился крутым, забиравшим больше сил, требовавшим большей сосредоточенности. Следя, чтобы не наступить на камень, который может выскользнуть из-под ноги, легко не думать о том, кто идет по твоим следам. Конри тоже не заговаривал с ним. Он не просил об остановке, не сбивался с шага, не заводил разговоров. Время от времени Тамхас оборачивался, чтобы на него взглянуть, и Конри кивал ему с приветливой улыбкой. * Тамхас никогда не был особенно разговорчив, но молчание казалось ему тягостным и неловким. Он сбавил шаг, чтобы поравняться с Конри, и тот чуть повернулся к нему, готовый говорить. Было ли дело в волшебстве, или же в умении наблюдать за другими и понимать их, но Конри легко угадывал намерения Тамхаса, как охотник угадывает по следам, что за зверь прошел перед ним. — Ты не жалеешь о том, что стал жрецом? — спросил Тамхас. — Не я принял это решение — меня отдали в монастырь, когда я был еще мал. Должно быть мой отец был сыном луны, понесшим ребенка без брака. Так бывает со многими жрецами. Тамхас кивнул. Он сам не раз видел среди паломников молодых мужчин с детьми, порой едва научившимися ходить — большинство приносивших своих детей в монастырь были одиноки, вдовцы или небрачные, но временами встречались и пары. Они обещали своих детей богам, и послушно их отдавали. Так отдают скотину в плату за услугу, так монастыри отдают жрецов в обмен на золото. — Но ты не жалеешь о своей участи? — Не обо всем в ней, — ответил Конри и плотнее запахнул плащ, хотя холоднее не стало. Тамхас попытался представить себе монастырь изнутри: дом, полный сыновей луны, в котором нет ни одного сына месяца, дом, в котором есть дети, но ни разу не раздавался крик страдающего в родовых муках. Это как ритуал освящения воды, в котором песчинки становятся звездами, а простая вода — небом. Вместе с Аедом и Фаеланом, Тамхас часто гадал вслух о том, что творится за стенами монастыря, когда тот закрыт для мирян: все ли время жрецы проводят в молитве? Часто ли разговаривают друг с другом? Поют ли монахи за работой так, как делают это сыновья луны в деревне? Он мог бы теперь расспросить Конри обо всем этом, но язык не слушался его. Конри на миг поднял руку и дотронулся до плеча Тамхаса, и тот почувствовал, как ноги его немеют от этого прикосновения, а сердце бешено стучит. Отвернувшись от Конри, Тамхас снова чуть ускорил шаг, и, выступив вперед, перевел взгляд на дорогу. * Тамхас старался хранить молчание и дальше, опасаясь спросить что-то лишнее. Ему казалось, что с каждым словом от него точно протягивается к Конри тонкая нитка, и в этом чувствовалось что-то неправильное. Тамхас всего лишь вел его через горы. Отец учил, что лучше разговаривать с теми, кого ведешь, так ты не покажешься странным или слишком мрачным, но говорить с одиноким и незнакомым сыном луны, пусть даже жрецом, было странно. Но и молчать все время было ничуть не лучше. За день они перекинулись всего парой фраз, и Тамхасу казалось, что он превратился в дикого зверя, который рычит и скалит зубы, а не произносит человеческие слова. И поэтому, когда они остановились на ночь, он вернулся к разговору, который так и не довел до завершения: — Ты жалеешь, что у тебя нет мужа и детей? Конри невесело улыбнулся: — Ни о чем другом я не жалею так сильно, как о том, что детей у меня нет и не будет. Всякий раз, когда на праздничном богослужении я вижу сыновей луны, отяжелевших от растущих внутри них плодов, я чувствую такую сильную зависть, что ни одна покаянная молитва не сможет ее смыть с меня. Зависть пачкает меня, и не думаю, что есть хоть одна молитва, которая сможет меня очистить. Больше всего я хотел бы зачать ребенка, почувствовать, как раздувается живот, как набухает изнутри все тело. Конри положил руку себе на пояс и провел ладонью вниз. Тамхас пожалел о заданном вопросе, но не мог не задать и следующий, они тянулись друг за другом, как жемчужины, собранные в ожерелье. — Разве ты не мог бы сбежать из монастыря, отказавшись от обетов? Уверен, ты бы легко нашел себе мужа, ты красивый. Неловко было говорить о Конри как о простом сыне луны, но Тамхас не кривил душой, называя его красивым. — Спасибо, — тот улыбнулся уголком рта, снова невесело. — Но нельзя просто покинуть монастырь, выйти замуж и родить детей. Быть жрецом — значит не только хранить обеты и возносить песнопения. Тамхас кивнул так, как если бы понял, о чем речь. Возможно, как бы сильно Конри ни хотел ребенка, все же владеть волшебством он хотел сильнее, а может быть боялся, что без служения богам его жизнь станет бессмысленной. Раньше жрецы казались Тамхасу особыми существами, волшебство поднимало их над прочими, делая похожими на богов — но теперь он впервые задумался о том, что жрец способен тяготиться не только безбрачием, но и бездетностью. Сыновья луны созданы для того, чтобы беременеть, чтобы рожать, возможно, не только тело, но и душа может по этому тосковать. Он не стал расспрашивать больше ни о чем, только еще раз кивнул и пошел к ручью, а потом — ставить силки на крыс. Когда он вернулся — Конри уже спал или притворялся спящим. * Утро выдалось холодным. Конри уже не спал, когда Тамхас проснулся. Он стоял на коленях и, похоже, молился. Молча кивнув ему, Тамхас вытащил из поясной сумки кремень и огниво, развел огонь, начал чистить крысу. Он не любил есть потроха, и в коротком пути мог позволить себе их выбрасывать. Оставлять для других крыс. Забирая что-то у природы, нужно что-то и отдавать, это честно. Пока Тамхас жарил крысиное мясо на огне, Конри стоял, глядя на небо, беззвучно шевеля губами. Не все молитвы предназначены для ушей смертных, некоторые должны слышать только боги. * После вчерашнего разговора Тамхас не знал, стоит ли снова заговаривать с Конри. Он боялся снова задать неправильный вопрос, но и молчание было не лучше. — Ты знаешь, зачем тебя купил глава Лэйгна? — Присланный ими гонец рассказал, что прежний верховный городской жрец умер от старости еще в начале весны. Я займу его место и буду молиться о всех жителях Лэйгна, предсказывать будущее и исполнять личные приказы главы. Едва ли я мог бы желать большего, — ответил Конри. Сегодняшние его речи ничем не напоминали вчерашние. Ни тени сожаления или горечи. Жрецу положено говорить гордо и высоко держать голову — и сегодня Конри был именно таким. Эта гордость больно колола Тамхаса, и он точно позабыл все слова, которые хотел сказать. Он снова прикусил язык и старался смотреть на дорогу, не на Конри, но мысли все равно возвращались к нему снова и снова. Гордость и горечь могли быть двумя сторонами его души, как небо, темное ночью и светлое днем. Быть может, таковы все жрецы, несчастные от невозможности завести семью, но гордые той силой и властью, которую дарит им волшебство. Они разом выше и ниже прочих. * Дорога давалась легко, погода была славная, летняя жара еще не разгорелась, но весенние ветра уже стали затихать, и Тамхас даже порой жалел, что не выбрал более сложный, но и более короткий путь, старую охотничью дорогу. Было ли тому причиной везение, или покровительство богов помогало в пути, Тамхаса не особенно заботило, он был рад, что первый путь, пройденный им как взрослым мужчиной, оказался легок. Он был бы еще легче, если бы взгляд Тамхаса не возвращался к Конри каждый час, а тот — не отвечал бы улыбками, пусть даже снисходительными, или учтивыми кивками. Тамхас злится от этого, как мальчишка, не знающий, какими словами позвать к себе сына луны. Сам Тамхас уже не ребенок, в его годы некоторые сыновья месяца уже вступают в брак, заводят детей, но он, один из двух младших в семье, едва ли хоть раз задумывался о том, чтобы просить сына луны о большем, чем пара поцелуев и простая взаимная ласка руками. Конечно, его сердце и раньше билось чаще, когда рядом был красивый сын луны, Тамхаса, как и прочих, влек запах, идущий от многих в пору схождения — чем моложе сын луны, тем сильнее пахнет. И тем сильнее страсть, которая в ответ пробуждается в сыновьях месяца. Задумавшись об этом, Тамхас вдруг понял, что прежде не смотрел на Конри как на того, к кому могла прийти пора схождения — а ведь тот был, несмотря на сан, сыном луны, и мог сейчас изнывать от желания близости с сыном месяца. Возможно, именно от этого и сам Тамхас к нему тянулся, не понимая разумом, что чувствует особый запах, но откликаясь на него телом. Эти мысли смутили его еще больше. Не будь Конри жрецом, Тамхас, быть может, набрался бы смелости и спросил его прямо — нет ничего дурного в том, чтобы развлечься в дороге, и немногие сыновья луны откажутся от ласки, которая принесет облегчение. Но не будь Конри жрецом — они и не оказались бы вдвоем здесь, вдали от прочих. Снова взглянув на Конри, Тамхас поймал его улыбку, не то снисходительную, не то нежную, и почувствовал себя похожим на овцу, больную вертячкой или глупого пса, кругами бегающего за своим хвостом. * Когда они остановились на ночлег во второй раз, Тамхас уже не стал задавать лишних вопросов. Он боялся разом и что разговор заведет слишком далеко, и что не приведет ни к чему, или, еще хуже, Конри перестанет улыбаться в ответ на его взгляды. Но, даже не заговаривая с Конри, Тамхас не мог отделаться от мыслей о нем. И, когда тот уснул, Тамхас придвинулся ближе. Конри казался разом умиротворенным и беззащитным. Ночь и оранжевое пламя костра делали его моложе, смягчая острые черты, сглаживая морщины, и если бы Тамхас мог хоть на миг забыть, что перед ним — не обычный сын луны, а жрец, то он влюбился бы. Ему нравились многие сыновья луны из живших в деревне — Бруадэйр, и Ниол, с которым они не раз ходили ночью к амбару, и даже Флоин, бывший его троюродным братом со стороны месяца, но ни к одному из них он не чувствовал такой особой нежности, как к Конри, хотя тот и не был ему толком знаком. Тамхас сказал себе, что дело в волшебстве. Не в поре схождения, мысль об этом теперь казалась ему отвратительно грубой. Как если бы он назвал солнце не богом, а костром, горящим на небе, как называют его дикари. Быть может, сами волшебство и святость наполняли Конри такой красотой. И сан жреца: вместе с невинностью Конри сохранил изящное сложение юноши, но, живя в достатке за монастырскими стенами, не отощал, как оставшийся в холостяках сын луны из деревни, не согнулся от тяжелой работы. Осторожно склонившись ближе, Тамхас дотронулся до волос Конри. Они оказались жесткими, как собачья шерсть. Тамхас захотел провести по ним раскрытой ладонью, но Конри вдруг вздрогнул во сне, и он почувствовал себя мальчишкой, подсматривающим за отцами. Вспыхнув от смущения, Тамхас отодвинулся прочь. * На рассвете, когда Тамхас проснулся, Конри снова читал утреннюю молитву. Тусклый свет серебрил проседь в его растрепавшихся волосах, а глаза, в которых отражалось небо, казались вылинявшими. Он совсем не походил ни на отцов Тамхаса, ни на братьев — в них во всех не было и капли южной крови — но, глядя на него, тот чувствовал что-то похожее на родственную привязанность, он точно звал Тамхаса к себе, притягивал его взгляд. Чем больше он думал об этом, тем сильнее было странное ноющее чувство внутри, похожее разом на тоску по дому в дальней дороге и на жажду близости, которая разгорается во всяком сыне месяца, когда рядом — сын луны в пору схождения. * До Лэйгина оставалось не больше суток пути — без привалов они могли бы добраться и раньше, но в спешке не было смысла. Напротив, внутри у Тамхаса скреблось желание повременить еще, но как бы ни хотелось ему остаться с Конри рядом еще хотя бы на день, он не позволял себе забыть о том, что должен привести его в срок и получить за это плату. Купить на ярмарке игольницу для старшего брата и пряников двум младшим. Он мысленно повторял это, но все равно не мог отделаться от неуместных мыслей, и Конри ничуть не желал ему в этом помочь. Напротив, он продолжал подступать к нему все ближе, как хищный зверь, увидевший подходящую добычу, медленно приближающийся к ней, готовясь к прыжку. И едва ли Тамхас мог бы сказать, что не желает быть его добычей. — Ответь: если бы я не был жрецом, что бы ты сказал обо мне, как о сыне луны? — Конри улыбнулся как-то по-особенному, и от этой улыбки у Тамхаса внутри все сжалось. — Я сказал бы, что ты красив. Конри засмеялся. Зубы у него были неровными, но чистыми, как у всякого выросшего в хорошем доме. — И только? — Не знаю, что еще сказать сыну луны, — Тамхас пожал плечами. — Ты еще ни разу не говорил ни с одним из нас по-настоящему? А был ли близок хоть с одним так, как бывают близки мужья? Тамхас снова почувствовал смущение, но смог с собой справиться и ответить прямо: — Мне случалось говорить с сыновьями луны о многом, но я ни разу не признавался ни одному из вас в любви. И мне случалось проводить время с сыновьями луны наедине, но ни с одним я не был близок, как это положено супругам. Конри молча улыбнулся в ответ на эти слова, и Тамхас снова ускорил шаг. * До вечера они едва обменялись полудюжиной фраз, даже во время остановок. Тамхас старался отворачиваться всякий раз, когда Конри задерживал на нем взгляд. Но когда у пламени костра Конри придвинулся так близко, что можно было увидеть каждую его ресницу, каждую морщинку на губах, Тамхас не смог уйти прочь. Он замер, когда Конри дотронулся до его плеча с тихим вопросом: — Не хочешь ли разделить со мной эту ночь? Прежде чем Тамхас успел бы ответить, Конри подался вперед и поцеловал его, почти целомудренно, не разжимая губ, но этого было достаточно, чтобы стук собственного сердца показался ему громом. — Ты — жрец, ты должен хранить невинность, чтобы не лишиться волшебства, — возразил Тамхас, зная, что должен отклониться, податься в сторону, не позволяя Конри поцеловать его снова. — Нет, дело не в невинности, — шепнул Конри, и эти слова обожгли Тахмаса. — И если ты хочешь узнать, каково это — любить сына луны по-настоящему, теперь ты можешь это сделать. Конри впился в него своими жесткими губами. От этого поцелуя Тахмас вздрогнул, едва не подавившись следующим вдохом, но потом подался навстречу Конри, обхватив его за плечи обеими руками. Тот с улыбкой высвободился из объятий, и потянулся к шнуру на штанах Тамхаса, чтобы добиться о него желаемого. Тахмас уже развлекался с сыновьями луны, но никогда не делал этого по-настоящему, не проникал в чужое тело. Сыновья луны не допускают этого, не желая заводить детей от мужчины, не зная согласится ли он после на брак. Погладив его член, скорее дразня неспешностью движений, чем лаская по-настоящему, Конри спустил собственные штаны. Теперь, когда самые сокровенные его части были обнажены, Тамхас почувствовал запах поры схождения, но уже знал, что не сможет отказать или остановиться. Тамхас попытался стиснуть пальцами уже начавший набухать узел у основания члена, чтобы, когда придет время, легко покинуть Конри, излить семя не внутрь него, а на кожу — сам Тамхас так не делал ни разу, но знал, что некоторые сыновья месяца именно так оберегают от нежелательного зачатия тех сыновей луны, с которыми близки. Но Конри перехватил его руку и резко опустился вниз, принимая член целиком. Тамхас мог бы попытаться снова придержать его, но не стал. Конри знал, чего хотел, и Тамхас не решался с ним спорить. Он двигался вверх и вниз, не слишком торопливо, но с силой и страстью, неистовый, как равнинный ветер. — Не тревожься, — шепнул Конри ему на ухо, — не случится ничего дурного. Он обхватил Тамхаса обеими руками за плечи, и они замерли в объятьях друг друга как супруги, дожидаясь, пока опадет узел. Впервые чувствовать чужое тепло так близко было непривычно, почти пугающе, Тамхасу казалось, что он оторвался ото все привычного мира и взлетел на небеса или рухнул в бездну. Протянув руку, он стиснул пальцами лежавший рядом камень, чтобы снова почувствовать землю. Конри снова пришел в движение, но на этот раз он начал ласкать себя. Он водил рукой по своему длинному члену, и Тамхас со стыдом отвернулся: он уже видел несколько раз, как сыновья луны доставляют себе удовольствие таким образом, но сейчас это казалось чем-то особым. Как тайные молитвы, читаемые жрецами в праздники, обращенные лишь к богам, не к смертным. Прикрыв глаза, он замер до тех пор, пока не услышал как Конри шумно вздыхает от чувства освобождения. — Дело не в невинности, — повторил Конри, а потом задрал свою тунику и показал живот. — Смотри, если это тебя успокоит. Почти от самого пупка вниз тянулся бледный старый шрам, похожий на тот, который был на обрубке руки старого Ултана — его сильно покусал волк, рана загноилась, и кисть пришлось отрезать. Тамхас приложил к шраму ладонь. — Жрецы не могут зачать. Мне негде вынашивать ребенка. Мой сосуд вырезали, чтобы я смог стать жрецом. Тамхас повел ладонь выше, стараясь не думать о ране, которая когда-то здесь была. — Обычные сыновья луны не менее сильны, чем любой из нас, но вся их сила уходит на зачатие и вынашивание детей. Мы же сохраняем ее и используем иначе — на волшебство, предсказания будущего, чтение мыслей, все то, за что нам щедро платят паломники. Мне разрезали живот, как у зверя, которого потрошат перед готовкой, вытащили сосуд, и это подарило мне возможность творить волшебство. Поэтому я знаю, что ты никому не расскажешь об этой ночи. Поэтому лэйгинский глава заплатит за меня золотом. Узел уже опал, и член Тамхаса легко выскользнул из Конри. Тот поднялся, поправил одежду и отошел, не говоря больше ни слова. Он устроился у огня на своем плаще, как делал это все прошлые ночи, и, казалось, мгновенно уснул. * Утром они оба молчали: Конри не считал нужным говорить, у Тамхаса не находилось подходящих слов, вопросы внутри него кружили, как обезумевшие птицы перед грозой, но ему оставалось только прикусить язык и шагать вперед. Сегодня они прибудут в Лэйгин, люди городского главы отдадут Тамхасу обещанную плату — до праздника чистого неба еще день — и все закончится. Он купит игольницу для старшего брата, пряников для младших, а потом вернется в деревню, и будет помнить Конри разве что как того, благодаря кому впервые получил собственные деньги. Он думал о жрецах, о сыновьях луны, которых уродуют, чтобы научить волшебству, и эти мысли тревожили его много больше, чем то, что Конри так легко отдался ему — как ярмарочный мальчишка, сходящийся с мужчинами в пестрой палатке за несколько медяков, не спрашивая даже имен. Монастырь полон сыновей луны, и ни один из них — если Конри не солгал — не может иметь детей. Достойная ли это плата за волшебство? — Зачем ты сделал это? — спросил Тамхас. — Вчера, зачем ты лег со мной? — Ты хотел познать меня, — с улыбкой ответил Конри. — К тому же я уверен, что нескоро смогу найти в Лэйгине мужчину, который захочет избавить меня от одиночества, будь он сыном луны или месяца. В монастыре мы доставляем удовольствие друг другу, но теперь рядом со мной не будет других жрецов и монахов. Тамхас почувствовал обиду, она уколола его, как острая игла. — Так все это было только потому, что ты пожелал позабавиться? — Еще и потому, что ты хотел узнать больше о жрецах. И узнать, каково это: быть с одним из сыновей луны как с супругом, — Конри быстро облизнул верхнюю губу и на секунду задержал язык в уголке рта. — Теперь ты знаешь больше. Теперь ты стал настоящим сыном месяца, гордись этим. Тамхас отвернулся. Он хотел бы назвать Конри отвратительным, но не мог. Тот был не только статен и красив — едва ли не красивее всех сыновей луны, виденных Тамхасом раньше — но полон чего-то особого, какой-то внутренней силы. Наверное, это и вправду было волшебство. Волшебство, которое подхватило Тамхаса, как ветер подхватывает дорожную пыль, закрутило и унесло куда-то. До Лэйгина оставалось всего несколько часов пути, и Тамхасу все еще хотелось сказать Конри, чтобы тот остался с ним, но он знал, что Конри не останется. Тот пройдет путь до конца, а Тамхас вернется в деревню. * Когда они остановились в последний раз, Лэйгин был уже ясно виден, но сегодня Тамхасу вовсе не хотелось смотреть на его высокие стены и башни или ярмарочные шатры. Он смотрел на хранившего молчание Конри. Тот сидел рядом с ним, со все той же спокойной улыбкой, и хотя у Тамхаса была сотня вопросов на языке и еще десяток просьб, он промолчал. * Тамхас старался не вглядываться в людей, толпившихся у распахнутых городских ворот, но едва ли смог бы не заметить высоких стражников в темных доспехах и стоявших с ними рядом прислужников лэйгинского главы, чьи серые плащи всегда вышиты алым. Они приближались с каждым шагом, и сколько бы Тамхас ни думал о том, чтобы остановиться и снова заговорить с Конри о случившемся, дорога привела его туда, куда должна была — к воротам, где их уже ждали. Один из людей в серо-алом плаще отделился от прочих и подошел ближе. Он шагал так уверенно, что Тамхас невольно отступил. Незнакомец едва взглянул на него. — Ты — Конри, жрец Закатного монастыря? — Верно, — кивнул тот. Незнакомец посмотрел на него так пристально, как будто пытался понять, не лжет ли он. — И я хотел бы сам передать своему спутнику плату, прежде чем пойду с вами. Он — последнее, что связывает меня с родными стенами, и я хотел бы проститься с ним. Он кивнул на Тамхаса, и тот снова неуклюже попятился, точно испугавшись неизвестно чего. — Конечно, — незнакомец вытащил из поясной сумки пару монет и протянул их Конри на раскрытой ладони. — Но вам лучше поспешить. Чем скорее глава увидит нового жреца, тем лучше. Конри молча взял Тамхаса за руку и отвел чуть в сторону. Тот вспомнил, как Конри прощался с монахом у стен монастыря, и вдруг ощутил одиночество, похожее на неприятную пустоту внутри. Как в детстве, когда один отец уходил с паломниками, другой приглядывал за скотом, а старшие братья сбегали из дома. Забрав из руки Конри монеты, Тамхас почувствовал, как одиночество стало острее, пустота внутри выстыла, став холодной, как дом, где всю зиму не топили печь. — Ты уйдешь? — Конечно, ты ведь за этим привел меня сюда, — Конри коротко дотронулся до плеча Тамхаса, и это мимолетное прикосновение заставило того вздрогнуть. Серебряные монеты точно раскалились в его ладони. — Ты пробыл со мной всего три дня, это расставание не может тебя печалить по-настоящему. Быть может, тебе странно расставаться со мной, не узнав ближе, или же не поняв больше. Но это пройдет. Я знаю это, как знаю, что ты не раскроешь моей тайны другим. Ты запомнишь эти три дня на всю жизнь, и это будет славная память. Тамхас открыл рот, желая возразить, но вдруг понял, что не сумеет. Ему не хватит на это ни слов, ни мыслей. — Скажи, почему вы всем говорите, что должны хранить невинность, если дело в зачатии? — спросил он так, как если бы действительно хотел знать именно это. — Тому много причин, Тамхас. В прежние времена считалось, что важнее всего невинность, и тот, кто стал бы спорить с этим, показался бы еретиком. Кроме того, многим из тех жрецов, кто живет с покровителем, как я теперь, будет много спокойнее знать, что никто не станет принуждать их, чтобы не лишить волшебной силы. Едва ли это должно тебя тревожить. Был ли это полный ответ, или же Конри лукавил, что-то скрывая, Тамхас не знал, и не знал, о чем еще можно его спросить. Он положил руку Конри на плечо, но тот с легкой улыбкой стряхнул ее. — Я подарил тебе свою тайну и тайну всех жрецов. Береги ее. Конри легко дотронулся большим пальцем до губ Тамхаса, и тот сразу же вспомнил его поцелуи — лишенные нежности, голодные. Чувство одиночества внутри у него тут же стало таять, как снег на солнце. — Мы все способны на волшебство, — сказал Конри, потрепав Тамхаса по голове, как ребенка. — Каким бы ни был сын луны, которому ты станешь мужем, помни об этом. И подари ему детей, так много, как он только пожелает. Он быстро склонился вперед и поцеловал Тамхаса в щеку, а потом отступил и быстрым шагом подошел к посланникам главы. Он едва ли сказал хоть слово кому-то из них, но они последовали за ним, как покорные звери — а Тамхас так и остался стоять у самых ворот, сжимая в кулаке первую плату, полученную за взрослую работу.