Черно-белая соната

Из разбитого окна серого и обшарпанного бара плавно и текуче льется музыка, как южный ветер, как теплая ночь, как вздувшийся парус под звездами, совсем нереальная. Слишком нереальная для людей. Она обходит серые, невидимые дома, сливается с ветром в единую мелодию, очаровывает случайных прохожих в этих грязных переулках, стремится к небу, туда, где живет прекрасное, туда, где плывут не менее прекрасные облака, мелодия бежит прочь из этого места к бескрайним призрачно-голубым морям, к лесам, где слышен тихий птичий щебет, туда, где есть вечность и мечта. Его музыка не достойна жить на земле, она, как птица в клетке, отчаянная, грустная, но завораживающая и прекрасная. Она внушает людям надежду. Она подарила Чимину мечту. В этом грязном и дешевом баре, где блестящее фортепиано стало спасением и опорой каждого посетителя, где каждый вечер загораются прожектора и душевная боль сероволосого парня нежно ласкает рояль, где капают слезы; здесь, именно здесь Чимину подарили мечту. И он привык. Привык тонуть в этой музыке, в черных бездонных глазах, смотреть, как тени из-под ресниц мягко падают на неестественно бледные щеки. Чимин счастлив. Юнги стал его надеждой, мечтой и единственным оплотом. Но догадывается ли тот об этом? Конечно, нет. Чимин – массовка. Никто не заметит, как он роняет свои слезы на холодную столешницу, никто не узнает, что его смыслом жизни стал непонятный парень. Его душа уже нашла пристанище. Теплое местечко с яркими звездами в небе.

«Я хочу быть твоей музыкой».

К сожалению реальность Юнги – лишь торжество звука. И кажется, что в звуке растворен весь его мир. Поющая философия жизни, сотканная из мелодических модуляций человеческой души. Он постоянно в поисках лучшего звучания, новых форм и выражений, а поэтому не жалеет свою музыку, экспериментирует с размерами, словно перепрыгивает через такты, ускоряется и вдруг внезапно замирает, чтобы в конце мелодия утонула в бурных аплодисментах. Его фортепиано разговаривает со слушателями — иногда на повышенных тонах, иногда вкрадчиво, шепотом. После такой беседы Чимину открывались широкие яркие дали. Казалось, что шумит глухой поток нездешней жизни; исчезала тяжесть, терялись границы, были только блеск, и мелодия, и любовь; просто нельзя было понять, что где-то есть нужда, и страдание, и отчаянье, если звучит Юнги. Тончайшие струны души Чимина играли собственную мелодию. Для него.

«Хён, заметь меня, ты нужен мне».

Но Юнги грустно. В душе образовался вакуум, и лишь одна безумная мысль мечется в голове: «Как я устал». Двадцать лет. А ведь в этом возрасте люди покоряют вершины, достигают успеха, находят любовь и обретают счастье. Юнги же, по сути, давно мертв. Что такое тьма? Это отсутствие света. Тогда смерть – отсутствие жизни. Он просто отчаялся. Друзья? Что человек может знать о дружбе, будучи преданным однажды. Лишить себя эмоций, закрыться в тесном и темном мире, медленно убивать в себе жизнь. Юнги нравится. Радость не спасает его, он умер. Но когда? Потерял свой ориентир. Уничтожил смысл жизни, продолжая существовать как пианист. Он отдавался фортепиано полностью, существовал с ним воедино, уходил с головой. Оно же, в свою очередь, постепенно высасывало безрадостную жизнь, раздавая его душу по частям редким посетителям. Эти кусочки потерянной души Чимин бережно собирал и хранил в своем сердце, чтобы однажды вернуть владельцу, но миссия с треском провалилась, превратившись в смысл жизни. Юнги не живет, он просто существует, убив все свои эмоции и надев плотную белую маску. Всё серое: его волосы, его кожа, его мечта, жизнь, он лишен цвета, он устал.

«Хён, мы придумаем свой собственный смысл, только заметь».

И он заметил. Неприкрытый обнаженный взгляд карих, ярких, как звезды глаз. Юнги знал этот взгляд. Он мог разглядеть его среди сотни других, таких же черных и очарованных; каждый вечер на самом дальнем месте у стойки самый особенный, самый живой, невыносимо прекрасный взгляд. Чимин был его музой. Любовь? Нет, это вовсе не любовь. Юнги искал новые звучания, лучшие выражения, а Чимин просто вдохновлял. -Малой, ты чего не в школе? -Вы это мне? -Ну не себе же, - самодовольно отвечал Юнги. -Ну, так каникулы ведь… - Чимин потерялся в нерешительности, - хён. -Хён? – посмеялся старший. – Хён... Ммм… Как хочешь. Но меня Юнги зовут. Чертовски вдохновляет. И на этой кричащей высокой ноте неловкости старший оставляет Чимина, получив очередную порцию вдохновения. «Хён? Ну, пусть будет хён». Сегодня его музыка легкая, пластичная и осязаемая. Можно потрогать все ее интонационные изгибы и впадины. А фортепианные партии — иногда нежные, иногда требующие, иногда почти прозрачные, но всегда колоритные. Мелодия абсолютно живая, яркая, мощная, печальная и невыносимо прекрасная, в точности такая же, как Чимин. Она не отпускает от первой и до последней ноты, искусно вселяет в сердца смесь самых разных чувств и эмоций. Юнги считает, что пуст внутри, но Чимин видит там цветы. Крупные, нежные, почти прозрачные и готовые рассыпаться в любой момент, но все же цветы, ласковые и совершенные. От безупречности и великолепия каждого такта бегут мурашки, а глаза закрываются сами собой. Младший не догадывался, что уснул под капель сияющей души.

***

Разлетевшиеся огненно-рыжими мазками волосы по бесцветному, мягкому пледу напоминали старшему летнее солнце. Он не вписывался в жизнь Юнги, такой по-дикому яркий в его сером мире. Вы когда-нибудь смотрели на неожиданно включенную лампу в темной комнате? Ослепляет. Очень. Хочется выключить источник света, закрыть глаза и вернуться обратно в свой темный мирок, уютный и ужасно спокойный. Абсолютно серый мир яростно кричал, выталкивая Чимина обратно, он лишний здесь, но слишком яркий, слишком прекрасный. Густой утренний свет заперт за плотными шторами, и только маленький лучик любопытно блуждает по комнате, скользя по наспех записанным нотам и играясь с волосами младшего. Идиллия. Юнги нравится. Даже если его мир кричит и плачет, он может создавать невероятно нежные и мягкие мелодии, глядя на Чимина сейчас. Парень готов продать душу за то, чтобы этот момент тянулся сладкой патокой, медленно и, возможно, вечно. Рядом стоят две кружки с горячим кофе, аромат смешивается с запахами фруктового шампуня и чистых простыней, создавая один, такой уютный и родной. Утренний луч тоненькой полоской светил на глаза, а рыжее солнце морщило носик. Туманный, сонный взгляд осторожно оглядывал комнату, нерешительно пронзая бесцветную тишину. -Хён? Юнги лишь непонятно промычал в ответ. Так по-домашнему. Тепло и нежно. -Прости. -За что? – оторвался от нот старший. -За хлопоты. Я не хотел засыпать… но твоя мелодия. Она была такой чистой. Честно, хён, мне так нравится твоя музыка. Суровая и мягкая, напряженная и спокойная, такая разная в один и тот же момент. -Должен будешь. Кофе хочешь? – кивая на ароматный напиток, предлагает Юнги. И искренняя широкая улыбка была платой за предложение. Пристанище души? Да, это именно то самое теплое местечко, а звезды над головой... Кому они нужны? Если рядом есть одна единственная, большая и светлая. По-детски невинные игры в гляделки, бесцветная тишина, такой домашний растрепанный Чимин и такой необычно оживленный Юнги. -Малой, пока ты тут, послушай, что я насочинял. «Я первый буду слушать твою музыку. Хён, ты же видишь дрожь в моих руках, но продолжаешь топить меня. Зачем?» Завораживающая, душераздирающая минималистичная мелодия, проникающая под кожу и заставляющая грустить. Почему она так похожа на младшего? Мягкая, осторожная, нежная, словно сорванный пушистый одуванчик, который нужно успеть подарить маме до того, как ветер унесет последние пушинки далеко ввысь. Музыка говорит Чимину намного больше, чем слова. Сейчас или никогда. Звезды? Далеки. Но, если постараться, одну достать можно. -Хён… кажется, ты мне нравишься…

«Нравлюсь».

-Неужели? А ты уверен? – в изумлении приподнял бровь старший. – Я не верю в любовь, мелкий. -Почему? -Есть только собственное «я», любви нет. Оглянись, малыш, пора вырасти. Мир сер и уродлив. Даже в жизни нет смысла. Понимаешь? Мне так это надоело. Я устал от жизни. Ради чего жить? Я просто существую, я мертв внутри. Там пустота, вакуум, который не заполнить. Если ты считаешь, что любовь лечит, то поверь мне, так ты еще никогда не ошибался. Жить больно. Лучше отгородить себя ото всех чертовых эмоций, убить радость и просто существовать. Я бы давно умер и физически, кто мне сможет помешать? Но это глупо. Лучше существовать с музыкой, чем не существовать вообще. -Ты говоришь, что умер, а почему тогда тебе нехорошо, больно? В твоей душе сейчас тьма, отсутствие смысла, безнадёжность. Но ты осознаешь, что смерть – это глупо, ты продолжаешь любить музыку, отдавать ей всего себя. А если это понимаешь, то чувство любви к музыке, жизни — оно живо, и держась за него, как за спасительную соломинку, вытягиваешь себя из трясины, выходишь из тьмы. Хён, твое мнение ошибочно, ты живой, что внутри, что снаружи. Если не ради себя, то живи ради музыки. Юнги пристально смотрел на младшего своими бездонными темными глазами. Требовательный и долгий взгляд.

«Кто сдастся, тот проиграл».

-Юнги-хён, ты чего? -Чимин-а, можно я тебя поцелую? -Зачем??? – глаза Чимина округлились от удивления. Он поднял ноги на кровать, если медленно ползти назад, то можно покинуть предполагаемое поле боя. -Так надо. Упираясь коленом в мягкий матрас, Юнги схватил Чимина за руку и притянул к себе. Чувствовать холод тонких и сухих губ, каково это? Признаться честно, младший давно мечтал об этом поцелуе, еще сидя в грязном баре, смотрел, как слезы скатываются с глаз пианиста, вырисовывая мокрые дорожки на бледных щеках, смачивая сухие, потрескавшиеся губы. И сейчас Чимин вовсе не пытался убежать, а лишь неловко обнял хёна за шею. Дальнейшее развитие событий? Малой не знал, что делать. Но Юнги уже держал ситуацию под контролем. Чимин еще совсем ребенок. Игра была затеяна зря. Ощущения накрыли старшего с головой, а вдохновение заполнило тело окончательно. Он готов творить. Сейчас? Вряд ли. Продолжая первый невесомый поцелуй Юнги толкнул Чимина, дабы тот упал на кровать. Но к великому сожалению, младший слишком наивен. Он остался в том же сидячем положении. -Чимин-а, ляг пожалуйста. Чимин кивнул, послушно опускаясь на мягкий плед, где он недавно так сладко спал. Все происходящее казалось сном. Еще вчера малой смотрел на гениального пианиста, как на далекую звезду. Он был словно роза, выросшая в поле среди сорняков. Эту розу недостоин никто, ни один сорняк одинокого мира. Его музыка – для всех, он сам – для музыки. «Хён не может быть чьим-то. Но почему я так сильно хочу закричать во всю глотку, что он принадлежит только мне. Только мой. Я бы его запрятал подальше от чужих глаз и молился, чтобы он любил меня одного на всем белом свете. Но звезды так далеки». Чимин открыл глаза; он чувствует, как Юнги навалился на него, он чувствует теплые мягкие губы. Это не сон. Слезы катятся с уголков глаз, путаясь в волосах и падая на подушку. Он счастлив; вот что чувствует мечтатель, если его мечта сбывается. Но что теперь станет с мечтателем? Юнги осторожно, подушечками пальцев, нежно-нежно, вытирает слезы. Очень аккуратный и заботливый, ему тоже страшно. Давая отдышаться своей музе, Юнги ложится рядом, мягко убирая рыжие волосы с прекрасного лица. Слишком прекрасен. Мин осторожно целует мокрую щеку, а Чимин просто смущенно хихикает и улыбается.

«А выиграю ли?»

-Чимин-а, снимешь футболку? -Зачем? Это тоже «надо»? -Я тоже сниму, не бойся. Чимин слушается. Он снимает свободную футболку, мгновенно краснея и вопросительно глядя на старшего. Юнги никак не ожидал такого. Как можно прятать такие сокровища? Тонкие пальцы коснулись живота, легкими касаниями изучая пресс. Слишком смущает. Пак зажмурился настолько сильно, насколько мог, но тут же получил легкий поцелуй в плотно сжатые губы. Растерянность, запоздалые касания, поцелуи, следы, оставленные на шее словно метки и развязные слова. Чимину страшно, слишком страшно. Если Юнги пойдет дальше, то кто возьмет ответственность за повзрослевшего ребенка? Снова слезы. Но счастья ли? Горькие капли, бегут по щекам, растворяя уверенность в победе окончательно. А ведь Мин проиграл? Давно. В тот момент, когда решил включить свет в своем темном мире, наполнить красками бесцветный воздух, в тот момент, когда впервые увидел влюбленный взгляд и капающие для него слезы, в тот момент, когда душа приоткрыла дверь, впуская солнце. -Хён, может не стоит? – безнадежно просит Чимин. Юнги уже крышу сносит, он утонул, давно позабыв свои планы. Но сознание живо, рушить жизнь своему мелкому слишком подло. Поцеловав податливые губы в последний раз, Мин крепко прижимает рыжее солнце к себе. -Не стоит. Знаете, ведь если свет зажечь в темной комнате, сначала будет неприятно, лучи слепят газа, до боли, до потери памяти. А если продолжать смотреть? Неприятные ощущения уходят, чувство комфорта наполняет тело, тьма перестает быть чем-то необходимым. И вот снова выключив лампу, что вы почувствуете? Кромешная темнота, черная поглощающая бездна без единого проблеска света, этот мир станет еще темнее, чем прежде. Чимин стал ярким солнцем в бесцветной реальности. Юнги был напуган. В его жизни что-то поменялось. Он знает ради чего жить? Смысл жизни? Он придумал его сам. Только что. И нежно поглаживая рыжие волосы сопящего парня, Юнги впервые захотел сорвать плотные шторы, что запирали солнечный свет, в душе и в комнате. Он придумал новую мелодию. Их собственную. Мелодию жизни. Музыку, насыщенную образами, фантомами, запахами, красками и прикосновениями. Она передает чувства так же красиво и неискажённо, как делают это дети. «Хён, я люблю ту звезду, которой ты был, я буду оберегать её. Спасибо за то, что доверился мне. Звезды далеки! Но я смог достать одну. И, знаешь, она вовсе не холодная, а очень теплая. Хён, я буду беречь твою звезду. Обещаю». «И я люблю солнце, которое светит для всех. Но мало кто знает, что ему нужна защита, чтобы не погаснуть. Чимин-а, я обещаю, что твое солнце никогда не погаснет». «Ты стал моей музыкой…»