Мне

— Что ж, — Саске перевёл взгляд на Наруто, — пора. Наруто едва заметно кивнул. Вернее, с усилием заставил себя это сделать: это было всё, на что он был способен сейчас. Шиноби, покорно ожидавшие этого знака, взялись за лопаты и с тяжёлыми, скорбными лицами принялись кидать комья сырой земли на деревянную крышку наспех сколоченного гроба. Вчера шёл ливень, вокруг могилы было грязно, липко и скользко, а из развороченной земли веяло острым запахом сырости. Саске снова покосился на Наруто, одновременно с любопытством и опасением вгляделся в его лицо. Тот в это время отрешённо смотрел, как закапывают тело его любимой матери, которая ещё всего лишь пару дней назад вела целый отряд в бой. Лицо Наруто было в грязи и ссадинах, какие-то гноились, какие-то ещё не запеклись и кровоточили. Тело тоже было в синяках, грязи, царапинах, порезах, ногти — сломаны, одежда — прожжена и изодрана, но Наруто не обращал на это внимания. Вся его сгорбленная фигура и серое лицо были объяты невыносимым горем. Теперь Наруто в свои семнадцать потерял обоих родителей и остался круглой сиротой. И Саске даже не хотел представлять, каково это — закапывать отца и мать. Он всмотрелся в чернеющий горизонт, стараясь не слышать стука земли по гробу. Он привык к тому, что после очередного сражения они наспех кидают тела в глубокие ямы. Он привык к тому, что иногда тела выглядят почти неузнаваемо к вечеру, когда их собирают с поля боя. Он привык к тому, что шиноби вокруг мрут как мухи, и что он, Саске, сам может не дожить до завтрашнего дня. Это нормально. Это их жизнь, это работа шиноби. Всё в порядке вещей. Но видеть гроб, свежую могилу и лицо Наруто в этот момент было странно, непонятно и жутко. Когда над могилой вот уже пять минут как образовался овальный холм, Саске решил, что нечего здесь больше стоять. Физически он тоже едва ли мог это делать: его бил лёгкий озноб, разодранные ноги дрожали от слабости и утомления и, наверное, из-за той раны на боку, которая постоянно ныла, кровоточила и не хотела заживать уже неделю. Жить с ней становилось всё более невыносимо, но ложиться в лазарет Саске тоже не собирался — бойцов и так оставалось слишком мало. — У тебя будет время отомстить за ее смерть, — сказал Саске после долгого колебания — те ли слова он нашёл, чтобы как-то ободрить своего друга? Наруто, наконец, поднял взгляд теперь уже своего единственного глаза на Саске — правый глаз навсегда был потерян четыре дня назад под взмахом вражеского куная. — Да, — тихо, но уже твёрдо и как будто спокойно ответил Наруто. Да, его скорбь, ярость и боль так сильны сейчас, что Наруто был готов мстить, его дрожащие кулаки и губы не заставляли в этом сомневаться ни вчера, ни сегодня. Но Саске знал, что это лишь временное наваждение, боль и тоска, и его друг не будет способен на месть. Он хочет мира и отсутствия ненависти в мире шиноби. А Саске был бы способен на ненависть и месть. Но он даже не желал думать о том, что его родителей и брата тоже могут убить на поле боя. Наверное, это и к лучшему, что Наруто не станет никому мстить. Иначе это будет уже не Наруто. Внезапно тот потёр грязной рукой правый глаз, и Саске решил, что Узумаки пытается утереть слёзы. Но приглядевшись внимательно, понял, что дело здесь не только в горе от потери матери. — Гноится? — Да, — снова грустно, бессильно, как провинившийся ребёнок ответил Наруто, — болит. Вижу размыто. Чёрт. Чёрт, датте байо! — Тебе нужно поспать, — сухо заметил Саске, хотя и сам сомневался в пользе и уместности своего совета. Ни в его, ни в голосе его друга не было ни единой эмоции. Они вымотаны. Они устали. Они не способны сейчас на сопереживание. Они ранены. Они на войне шиноби. Господи! Уже у самой палатки Саске и Наруто остановил неизвестный им обоим шиноби. — Напишите Хокаге-сама, у нас мало людей! — почти в отчаянии закричал он, обращаясь к едва стоявшему на ногах Саске. Тот холодно взглянул на неизвестного шиноби. — Мне это известно, — с лёгким раздражением в голосе отчеканил Саске. — Прошу вас, капитан Саске! — продолжал уговаривать его шиноби, смотря то на Наруто, то на Учиху как побитая и затравленная собака. — Прошу вас! Мы не переживём ещё одного боя! У нас даже нет провизии! И оружия, и медикаментов! — Да, — уже с более явным раздражением неопределённо ответил Саске и зашёл в палатку, проигнорировав обращённый к себе взгляд. Наруто, внезапно выдавив на губах понимающую улыбку, кивнул застывшему в страхе и отчаянии шиноби. Как будто я и сам всего этого не знаю, я, капитан этого цирка, мысленно возмущался Саске, с яростью и внезапной удушающей его злобой рыская в развороченных коробках в поисках свитка и чернил. Как же болит этот проклятый бок! Едва пытаешься пользоваться чакрой, как он снова начинает кровоточить! Наруто лёг на футон, касаясь рукой покрытой бинтами глазницы. Как будто я не знаю, что нам нечего жрать, продолжал кипеть Саске. Как будто я не знаю, что нам нечего пить, нечем сражаться, нечем бинтовать голову этого проклятого дурака — да как, чёрт его побери, он умудрился потерять глаз! Придурок! — Эй, Саске. Ты ведь напишешь Хокаге? — простонал Наруто: резь в единственном глазу заставляла его испытывать мучительную боль. — Да! — вдруг рявкнул Саске и обернулся, вперяясь взглядом алых глаз в Наруто. Да, чёрт, да! Теперь-то вы угомонитесь? Нет, нет, нет, они его не обманут, эти испуганные и наделавшие в штаны недо-шиноби! Нет, как же, им не нужна поддержка, жратва и ещё сотня идиотов с банданами ниндзя. Им нужно, чтобы приехал сам Хокаге и всё уладил за них, подставил свой безупречный зад за них, а они бы спрятались за его спину, в тень его шляпы и скулили бы как слепые котята, как оторванные от суки щенки. Вот чего они хотят. Они не хотят умирать. Они не хотят выполнять свой долг. Не хотят сражаться со своими незаживающими из-за постоянных стычек ранениями. Они хотят, чтобы ещё один Хокаге, ещё один Каге, такой же, как покойный папаша Наруто, умер за них, умер вместо них. Вот, чего они хотят. Размечтались. Ни за что. Ни за что! Саске сел на землю и развернул свиток. Что ему писать? Что? Что они хотят от него, чёрт побери? Наруто беспокойно задремал, и будить его, чтобы попросить помощи в написании, не хотелось. Да и чем бы он помог. Сделал бы только хуже. Пусть спит. Может быть, тогда ему станет легче? Саске бездумно макал кисть в чернила вот уже полчаса. Он остыл от той вспышки гнева, что захлестнула его с головой несколько минут назад. Он уже на грани, они все на грани, им нужно выплёскивать свою ярость не только в бою, иначе они сойдут с ума, захлебнутся. Вчера сорвался Наруто перед трупом своей матери. Сегодня — Саске перед пустым письмом к Хокаге. Что ему писать? Что? Я, размышлял Саске, смотря в белый лист, знаю свой долг. Он — шиноби. Первоклассный шиноби, как и Наруто. Он должен умереть здесь за свою деревню или убить других. И он готов это сделать, это его работа. А ещё он должен оберегать деревню и Хокаге. Они все должны. Даже здесь, на расстоянии сотен километров. «Нужны ещё люди», — наконец, небрежно нацарапал Саске, даже не подписываясь. Большего, чем эти три слова, Хокаге знать не нужно, и быть ему здесь тем более не нужно, пусть эти лентяи и трусы даже не надеются на своё чудесное спасение. Испытав какое-то облегчение на грани с умиротворением, Саске запечатал свиток и ощутил, что впервые за долгое время невероятно доволен собой. Отправив с ястребом письмо, он вернулся в палатку. Наступила ночь, было холодно и сыро. На чёрном как смоль небе горели редкие бледные звезды, восток начинал синеть огнём далёкого рассвета. Около свечи иногда метались мотыльки, падали на пламя, сгорали в нём, потрескивая. Наруто беспокойно спал, метался, что-то бормотал во сне, болезненно всхлипывал, его лоб блестел в темноте, кажется, у него был жар. И Сакура была далеко, латала других, ещё более тяжело раненых. Саске, приложив руку к перебинтованному горящему боку, стоял рядом со своим другом, не зная, что ему делать, чем помочь, и нужна ли вообще от него какая-то помощь. Ему вдруг стало тоскливо, больно и досадливо. Он вдруг ощутил, как скучает по своему дому, матери, отцу, брату. Как он хотел быть рядом с ними, вдруг он им нужен там, а не здесь? Вдруг они тоже хотят, как и он, коснуться их, обнять их, удостовериться, что их дом не будет пустым, каким теперь стал дом семьи Узумаки. Вдруг Саске должен защищать свою семью рядом с ними, бок о бок с ними, а он здесь, здесь за сотни километров умирает за их дом, за своего Хокаге, и есть ли в этом уже толк и смысл, поможет ли это кому-то — о боже. Где-то стонали раненые. Где-то шиноби говорили под треск костра. Где-то кто-то хрипло и невесело смеялся. А где-то кто-то плакал. Наруто спал уже спокойнее. Саске всё смотрел на него. Наруто им нужен как сильный шиноби. А теперь в лучшем случае он останется с одним глазом. В худшем — слепым или вовсе умрёт. Зачем они, молодые, вообще тут воюют? А ещё Саске не хотел знать и думать, каково это, когда умирает лучший друг. Но в итоге слабость сделала своё дело, мысли внезапно стали вязкими, безразличными, и Саске сам не помнил, когда заснул на холодной земле, положив голову на какой-то ящик. *** Весь следующий день Саске с отрядом шиноби из десяти человек патрулировал огромный участок, находящийся почти у самой границы страны Земли. Десять человек — это ничто, если они встретят неприятеля с внушительной армией, но, с другой стороны, потеря будет приемлемой для армии Конохи. Шиноби Земли особенно жестоко, зло и рьяно дрались, они были грубым и неотёсанным народом, и Саске не был уверен, что ему улыбнётся удача, если они нос к носу столкнутся с сотней таких дьяволов — ранение не позволяло пользоваться ему большим количеством чакры, не позволяло использовать бОльшую часть приёмов, техник и вообще ослабляло организм в целом. Наруто много раз настаивал на том, что надо остаться в лазарете, хотя сам он готов был ползти на поле боя с последним издыханием. Саске тоже осуждал это, но его, в свою очередь, не пугало его собственное ранение, он был Учиха, он был одним из лучших в своей стране, для него всё по плечу, и какая-то дрянь не остановит его, не заставит валяться под присмотром Сакуры, когда он должен исполнять свой долг на поле боя. Он — Учиха. Просто надо помнить об этом. Помнить, чья кровь течёт в твоих жилах. Земля страны Травы, на которой происходили сражения между Конохой и Ивой, была удивительно красива и плодородна. Даже сожжённые посёлки и выгоревшая от боёв и техник трава не могли испортить красоты далёких гор, неровной, зубчатой стеной синеющих на горизонте, красоты изумрудного леса, красоты цветов на огромных бескрайних полях, над которыми вились ничего не подозревающие птицы. Воздух был прозрачным, словно медовым, лёгким, прогретым солнцем. И мир в этот момент казался совершенным, большим, богатым. Словно не было неподалёку ужасного боя три дня назад. Словно это единственный оазис мира и порядка среди бардака шиноби. Удовлетворённый своим осмотром, измотанный и почти обессиленный Саске вернулся в лагерь уже под вечер, на закате, в сумерках и сразу с напряжением заметил необычное оживление: огромное количество шиноби в ещё чистой, девственной одежде со сверкающими, новыми банданами на лбу шумели и ходили из стороны в сторону, разбирая какие-то деревянные ящики из множества телег. Судя по банданам, здесь были не только ниндзя Конохи, но и союзники из страны Ветра. Саске, нахмурившись, оглядывался по сторонам: откуда взялись все эти люди? Это и есть желанная ими подмога? Да, Хокаге мог получить письмо уже сегодня, ястребы Саске летают удивительно быстро, это правда, но посланная деревней помощь не могла прийти так скоро. Им бы потребовалось два дня. В чём дело? В чём дело Саске понял только тогда, когда, находясь в мучительном раздумье и недоумении, откинул полог платки, где весь день спал Наруто. Тот всё так же спал, но уже здоровым сном, без горячки и озноба. На одном из ящиков рядом с ним горела свеча, и её блик плясал на волосах и лице человека, сидящего рядом с Наруто. Саске, не веря своим глазам, так и застыл в ступоре на пороге, забыв вмиг все слова, словно прирос к полу. Он недоумённо, почти с ужасом и неверием вглядывался в фигуру своего старшего брата, продолжая мёртвой хваткой держаться за полог палатки. Саске не знал, что ощущает: невыносимый тоскливый холод в груди, начинающий его гложить липкий страх или опьяняющую рассудок вспышку радости? Итачи, услышав чужие шаги, повернулся. Его бледное лицо тут же вспыхнуло жёлтым светом пламени. Он медленно выпрямился, его походный чёрный костюм с жилетом джонина тоже стал как будто ярче. — Здравствуй, Саске, — мягко сказал Итачи, и на его губах появилось очертание хорошо знакомой Саске улыбки. Итачи внимательно смотрел на своего младшего брата и казался в эту секунду довольным. Как будто весь день он ждал этого мига. Это хорошо, это так здорово, но… но… Саске, чувствуя себя полным болваном, только лишь натужно кивнул. — Мне жаль, что с Наруто так вышло, но благодаря Девятихвостому демону он должен быстро поправиться, — продолжил Итачи, посмотрев на Узумаки. Саске тоже посмотрел на своего друга, вернее, сквозь него, а потом — на брата. — Что ты здесь делаешь? — наконец, спросил Саске. Он всё так же стоял на пороге, сердце его ударялось о глотку и клокотало вместе с чувством счастья и горечи. — Я получил твоё письмо, — просто ответил Итачи. По его тону казалось, что он не ожидал этого вопроса. Саске пристально оглядел брата с ног до головы. Простая одежда рядового шиноби, такая же, как и у всех тут — водолазка, штаны, сандалии, повязка ниндзя на лбу, жилет, сумка для оружия. Сидит на грубо сколоченном деревянном ящике. Один. В грязной палатке без еды, воды и охраны. — Ты не мог так быстро получить письмо. И я не просил тебя приезжать, — с внезапной досадой и злостью в голосе выдавил Саске. — Я был уже почти у лагеря, когда твоя птица принесла мне свиток. Не успел Саске открыть рот и ответить, как его, вставшего посреди прохода, нечаянно пихнули, и в палатку вошёл Нара Шикаку, мужчина с чёрными волосами, собранными в хвост, и боевыми шрамами на лице. Отец Шикамару, бывшего одноклассника Саске. Ещё один из бездельников-советников Хокаге, брезгливо подумал он, так и не дождавшись извинений. Да и чёрт с ними. В гробу он видел все их извинения. — Итачи-сама, только что прибыло послание от Казекаге Гаары! — быстро проговорил Шикаку, даже не смотря в сторону Саске, словно тот был прозрачным. — Они не смогли вызвать на мирные переговоры Мизукаге, те хотят продолжать воевать со страной Ветра. А сейчас мы не можем помочь Казекаге и воевать на два фронта. Итачи покачал головой и задумался. — Хорошо. Я сам напишу Мизукаге, — решил он. — Мы не можем позволять продолжаться раздору между Странами Воды и Ветра. Если между ними воцарится мир, мы быстрее сможем добиться мира нашей страны с Землёй. Райкаге готов и дальше сохранять нейтралитет? Шикаку усмехнулся. — По вашей просьбе – да. Вы удивительный дипломат. Итачи кивнул с серьёзным и сосредоточенным выражением лица, пропустив заслуженный комплимент мимо ушей. — Тогда я предлагаю… — Какая к черту Мизукаге? — вдруг оторопело спросил Саске, всё это время с неверием вслушивающийся в чудовищный и нелепый для него разговор. О чём говорят эти люди? Какие страны? Какие переговоры? Что за детский лепет? Что за детский лепет, когда они находятся там, где за пару километров погибла мать Наруто и ещё сотня других шиноби, а где-то в лесах снуют отряды страны Земли? Итачи и Шикаку одновременно окинули Саске ледяным взглядом, будто забыли о его присутствии и сочли его нежелательным при этом разговоре. Саске стиснул кулаки. Нет. Они напрасно думают, что он смолчит. Он не смолчит. Потому что мило беседовать о своих дипломатических делах можно и не здесь, не здесь, не здесь, и они это прекрасно понимают! — Какая к черту Мизукаге! Какая к черту страна Ветра! Пусть они сами разбираются со своими проблемами! — не выдержал Саске. В его глазах вспыхнул шаринган, он едва сдерживал в себе приступ ярости. — Итачи, мы умираем от рук шиноби Камня, они надоели нам, надо бросить все силы на то, чтобы добить их, как ты можешь растрачиваться сейчас на чужие проблемы! — Замолчи! — вдруг повысил голос Шикаку. — Ты не в совете. И тебе не нужно здесь быть, — многозначительно добавил он. — Ах, не нужно быть? — язвительно усмехнулся Саске, с презрением и надменностью взглянув на Шикаку и смерив его ледяным взглядом. — И где же мне нужно быть? Может, отправите меня лизать зад Казекаге и Мизукаге, а? — Саске, Шикаку-сан прав, — спокойно ответил Итачи. В его голосе скользили стальные нотки, а глаза были непроницаемы и серьёзны. От прежнего тёплого выражения, которое они имели при встрече, не осталось и следа. И это ещё больше взбесило Саске. — Нет, он не прав, — упрямился он. Взглянув на Наруто, Саске выдавил: — О чём вы думаете? Вчера мы похоронили его мать, а ещё несколькими днями ранее он потерял глаз. Итачи… — Хокаге-сама, — холодно перебил его Шикаку. — Перед тобой сидит Хокаге. Имей честь, парень. Саске тут же осёкся, словно прикусил язык, и с непониманием взглянул на Итачи. Хокаге? Ах да, Хокаге. Нет, он это не забыл. Он не забыл, что здесь и сейчас перед ним сидит не старший брат, а Хокаге-сама. И не надо тыкать его в это каждый раз. Не надо каждый раз напоминать ему о том, что его брат больше не его брат, а их общий Хокаге. Что, они хотят сказать, что теперь между ними непробиваемая стена званий? Что же, то, что Итачи теперь Хокаге страны Огня, не даёт Саске права называть его по имени, называть его своим братом? Что, теперь он должен склонять перед ним колени и голову, как те никчёмные шиноби? Что, теперь он должен относиться к нему как к далёкому божеству, начальнику? Кто это сказал? Кто сказал, что их родственные связи теперь менее важны, чем долг Хокаге перед своим народом? Он мой брат, хотел крикнуть Саске. Брат, брат, брат, и мне плевать, будь он хоть сотни раз Хокаге! «А что тогда Хокаге-сама делает здесь, в этой вонючей дыре среди братских могил и пепла? Почему он сидит как мальчишка в одежде шиноби, а не в своём сияющем белом одеянии и шляпе, а? Где его охрана? Где отряд никчёмных АНБУ? Почему он здесь, почему он так одет? Вы привели его сюда, чтобы он прикрыл ваш зад, Шикаку-сан? Раз это уважаемый Хокаге, то и пусть сидит, где должен сидеть уважаемый Хокаге, где сидят остальные никчёмные Каге, а не сидит здесь, здесь, здесь, где будет сражаться и умирать, он же Хокаге, Хокаге, чёрт вас дери!» — хотелось кричать Саске, но он промолчал, почти проглотил свою тираду, вставшую колючим комом в его горле. Ему стало вдруг так обидно и на Итачи, и на весь мир. Брат, которого он не видел так долго, брат, которому он так рад и которого ему так хочется обнять, — брат сейчас сидит и смотрит на него строгим, холодным, пронизывающим взглядом, взглядом, который говорит: «Не суй свой нос в чужие дела». Конечно, он теперь Хокаге. И куда его младшему брату лезть в тонкости его жизни. — Он всё ещё мой брат, — вдруг холодно хмыкнул Саске скорее себе, чем кому-то ещё, и, не смотря ни на кого, порывисто вышел из палатки. Горячее лицо обдал шум снующих шиноби и холодный ночной воздух. *** Саске после недолгих скитаний укрылся в какой-то пустующей палатке на отшибе лагеря, где раньше хранилось оружие. Здесь Учиху почти не доставал шум чужих голосов, и он ощущал себя отрезанным раз и навсегда от окружающего его мира. Саске сидел на ящике, на другом стояла наполовину пустая бутылка сакэ и грязная, замусоленная пиала. Видимо, кто-то из шиноби тайком запивал здесь своё горе, а теперь из пиалы пил и сам Саске, даже не побрезговав ею. Он ни о чём не думал, вернее, не хотел. Тяжёлые мысли давили на него и заставляли голову ныть, пухнуть, распираться изнутри как бракованный мяч, но Саске сосредоточенно, методично, медитативно, крошечными глотками осушал свою пиалу, стараясь игнорировать свой внутренний голос. Он так не хотел, чтобы Итачи приезжал сюда. Он не хотел этого ни для матери, ни для отца, и особенно для Итачи и оттягивал этот момент, как мог. Что ему тут делать? Ну, что? С какой целью он приехал сюда? Ведь не тряхнуть же стариной? У Итачи не было причин появляться здесь, именно здесь, были точки на фронте с гораздо худшим положением, и Саске искренне не понимал, в чём причина его приезда — приезда самого Хокаге! Его будут использовать, его силу используют во всеобщее благо, потому что Хокаге не живёт для себя, и это знают все, и вытирают об это ноги, охраняют Хокаге как домашнюю свинью, чтобы потом принести его в жертву особенно сильному противнику, как режут эту же свинью на праздник. Саске чувствовал себя обиженным жизнью, слабым и едва ли не беспомощным. Он не имеет власти в этом мире. Его переживания и слова никому не интересны. Всё, что ему позволено и оставлено, — служить деревне. И какой же в этом толк? Какой, раз я всё равно не могу защитить своих близких? Раз мои близкие сами не хотят, чтобы я защитил их? Какой тогда толк в том, чтобы быть шиноби? Умирать ради неизвестных мне людей? Саске раз за разом спрашивал себя об этом, но не находил ответа. Вернее, был близок к нему, но ответ был слишком страшным и идиотским, чтобы признавать его. Шиноби тоже живёт ради всеобщего блага, а не ради своих родных. Что за чушь! Чушь! Бред! Так не должно быть! Внезапно полог палатки пошевелился, и вошёл Итачи, видимо, искавший всё это время Саске. Он без колебаний сел напротив своего брата, взял в руки уже пустую пиалу, отрешённо повертел её в руках, как будто не знал, что с ней делать, а потом протянул её своему нахохлившемуся брату. — Нальёшь? — попросил Итачи, как будто они не повздорили полчаса назад, как будто Саске не выставили за дверь как пятилетнего ребёнка, мешающегося у взрослых под ногами. Он всё ещё с обидой во взгляде исподлобья смотрел на брата. Конечно, Итачи и раньше важничал и делал вид, что занят ужасно серьёзными делами, в которых не место Саске, а теперь-то уж тем более. Теперь-то уж тем более Итачи отгородится от него, от своего младшего брата. — Как прикажете, Хокаге-сама, — сквозь зубы выдавил Саске, но на самом деле с удивлением обнаружил, что уже не злится. По крайней мере, не так сильно. — Перестань, — поморщился Итачи, отпивая крепкий напиток. — Что перестань? — не унимался Саске, но это его уже забавляло. Впрочем, горький осадок продолжал мучить его, примешиваясь к обидам прошлых лет. — Они думают, что могут командовать мною? Ты мой брат, и я имею право называть тебя так, как того пожелаю. — Надо соблюдать формальности, — возразил Итачи. В палатке было темно как в погребе, из щелей лился прозрачный лунный свет, и Саске видел, как блестели глаза его старшего брата. Его брат Хокаге. Хокаге! Но какой в этом толк? Какой вообще толк быть шиноби? — Формальности… ты одна сплошная формальность. Но пусть они все зарубят себе на носу: я не один из тысячи безымянных шиноби, а твой родной брат. — Они и так это знают, — улыбнулся Итачи и поставил пустую пиалу на ящик. Они-то, может, и знают. А ты-то ещё помнишь об этом сам, Итачи? Саске казалось, что нет. Но думать об этом ему больше не хотелось. Сейчас брат с ним, а это главное. И Саске рад ему, и ради этой минуты, которую они проведут вместе, он готов простить свои обиды. Потому что Итачи — его брат, и ему неважно ничто, пусть даже между ними пропасть в миллионы званий и титулов. — Ты не должен быть здесь, — вдруг сказал Саске. Именно эта мысль в первую очередь мучила его всё это время, и он не мог больше держать её в себе. Он должен объяснить Итачи свои чувства, а Итачи должен понять. Ведь должен же, он такой же человек из плоти и крови. Хотя кого тут обманывать и на что надеяться. — Напротив, — возразил Итачи, и Саске признался себе, что именно этого абсурдного ответа и ожидал вопреки всем своим надеждам. — Моё место здесь. — Ты — Хокаге. Хокаге не место на поле боя. — Место Хокаге рядом с его людьми. Особенно в трудную минуту. Саске раздражённо цокнул языком. — Ты — Хокаге, глава шиноби страны Огня. Ты должен сидеть в своей прекрасной резиденции в Конохе и отдавать приказы оттуда, рассуждать с советниками о переговорах и прочей чепухе там, а не рисковать своей жизнью здесь. Я думал, что у Хокаге есть такая привилегия. Ты нужен нам как судья, командующий и дипломат, а не как очередной погибший непонятно из-за чего герой. Ты не нужен здесь. Твоё место уже давно за столом под той идиотской шляпой. — Ты говоришь глупости. Я такой же шиноби, как и ты. И я не собираюсь умирать, — невозмутимо ответил Итачи. — Предыдущий Хокаге, отец Наруто, тоже не собирался, — уже бессильно выдохнул Саске, с досадой и злостью понимая, что его дар убеждения не действует на брата. — Но потом сделал ту идиотскую технику и погиб. Вы все такие, Хокаге, только идиот хочет стать Хокаге! — Саске не выдержал и с раздражением порывисто встал с ящика, заставив того глухо треснуть. Младший Учиха быстро прошёлся взад-вперёд, скрестив руки на груди. Неужели он не прав? Неужели его переживания ничто для Итачи? Да и волновали ли они когда-нибудь вообще его брата? В углу палатки белели плащ и шляпа Хокаге, аккуратно сложенные в ящике. Саске подошёл к ним, взял в руки тяжёлую шляпу, небрежно повертел в руках и надел на голову, хмыкнув. Потом вернулся на своё место, налил себе ещё сакэ и выпил пиалу залпом. Итачи всё время молча наблюдал за ним. Саске поправил шляпу Хокаге и вопросительно взглянул на брата. Эта дрянь была такая неудобная и увесистая и постоянно лезла в лицо, конечно, в ней можно наряжаться только на торжества. И какой толк от неё кроме этого? Никакого. Всё только ещё хуже. — Глупый младший брат, — наконец, выдохнул Итачи. — Ты знаешь, что я прав, и тебе нечего сказать, — парировал Саске. Но он уже не хотел спорить, он так устал для этого, устал думать о том, что значит быть шиноби, что значить быть Хокаге. Его голова пухнет при этих словах, а желудок выворачивается наизнанку. Хватит с него. Он продолжит это завтра или вообще не продолжит. Итачи всё равно не переубедишь. Сейчас Саске просто хотел посидеть рядом со своим братом, как сидел с ним раньше, ведь он так скучал по нему. Зачем им портить эту встречу ссорами и горечью? Они ведь даже толком не поприветствовали друг друга. — Нет, ты не прав. Хокаге не феодал, чтобы прятаться за охраной во дворце. Когда-нибудь ты поймёшь, что это значит, быть Каге, — в свою очередь загладил конфликт Итачи. Он долго смотрел на своего брата, внимательно, пристально, странным, пытливым взглядом, а потом вздохнул: — Тебе очень идёт эта шляпа, но это не игрушка. Саске только усмехнулся и встал, подойдя к брату сзади. — Да-да, — хмыкнул он, — она ваша и только ваша, Хокаге-сама, — с этими словами Саске водрузил шляпу на голову своего брата. Тот повернулся и поднял лицо вверх. В темноте лицо Итачи было белым, а в тени белой с красным шляпой — синим и торжественным, чужим с этой официальной маской, но в то же время своим, родным, знакомым до каждой морщинки. Саске смотрел на своего брата и впервые в жизни не мог им налюбоваться. То ли он так долго его не видел, то ли страх потерять связь с братом из-за его должности теперь заставлял его цепляться за всё, что связано с Итачи, то ли переживания о своей семье, напавшие на него после горя Наруто, так изгрызли его, то ли он просто тонул в восхищении и гордости от осознания того, что его брат всё-таки Хокаге. Его любимый брат, его сильный, гениальный брат теперь самый влиятельный человек в пяти великих странах, возможно, в этом и есть прелесть. Саске хотелось коснуться лица Итачи, коснуться его рук, сжать их и стоять так вечно, удостовериться, что они живые, что он ещё может их коснуться — имеет права их коснуться так, неформально, по-простому, по-свойски. Саске чувствовал, как горит его лицо в восхищении, как горит всё его тело; он казался себе наивным, восхищённым ребёнком и не мог отвести взгляда от мягкого лица своего брата, украшенного величественной шляпой. — Она тебе так идёт, — почему-то прошептал Саске и не выдержал, нагнулся, обхватил плечи Итачи, прижимая его спину к своей груди, где глухо и медленно, замирая, билось его сердце. Старший брат только хмыкнул в ответ. Но Саске ощутил, как сначала напряглись, а потом расслабились его узкие плечи. — Ты будешь лучшим Хокаге, самым лучшим, — продолжал шептать Саске, крепче обнимая своего брата. Сердце стучало где-то пятках и гудело в висках. — Даже лучше, чем Первый? — усмехнулся Итачи. — В миллион раз лучше. Будешь самым лучшим от первого до последнего Хокаге, — с внезапным жаром заверил своего брата Саске, как будто от этого зависели их жизни. Итачи только тихо рассмеялся, кладя тёплые руки на ледяные ладони своего младшего брата. — Ты думаешь, у тебя правда получится загладить конфликт пяти стран мирным путём? — тихо спросил Саске, почти с детским любопытством глядя на Итачи. Тот, помедлив, кивнул. — Я постараюсь. Я не желаю видеть и знать, как умирают люди. — Ты потрясающий, — с воодушевлением произнёс Саске, во все глаза смотря на своего брата. Итачи наклонил голову набок и смиренно вздохнул: он никогда не любил, когда его так называли, и не позволял ни брату, ни другим так о себе говорить, но сил возражать и спорить у него сегодня тоже не было. Они недолго так молчали. Сердце Саске снова болезненно сжалось в удушающем его страхе. Ему показалось, что он снова видит, как Наруто в отчаянии ощупывает холодное тело матери, что снова слышит, как стучат комья земли по крышке гроба. И ни он, ни Наруто ничего не могли сделать в этот момент. — Езжай домой, — настойчиво, из последних сил прошептал Саске. — Саске… — Я согласился, чтобы ты стал Хокаге, не для того, чтобы ты продолжал рисковать собой. Итачи в этот момент резко обернулся и мягким, но настойчивым жестом скинул с себя руки брата. Заглянул в его глаза, и Саске внутренне сжался перед этим взглядом. — Я не хочу больше этого слушать, — медленно, спокойно, но в то же время безапелляционно проговорил Итачи. — Перед тем, как снова говорить эти глупости, подумай, зачем я стал Хокаге. Какая разница, зачем, удивлённо подумал Саске. Да и откуда он мог знать, зачем? Он вообще никогда не мог понять, что на уме у его брата. Зачем… потому что Итачи чёртов альтруист! Потому что он не задумается, когда решит отдать жизнь за деревню, не вспомнит, что его семью это убьёт! Вот почему! Всё очевидно, о чём тут можно ещё думать. И это так бесило Саске, так пугало, так выматывало. Ну, почему именно его брат Хокаге? Да и чёрт с ним. — И, в конце концов, — уже с улыбкой сказал Итачи, тепло смотря на Саске, словно не видя злости и мук того, — ты что, не рад мне? — Что ты! — тут же вспыхнул Саске. — Конечно, рад! Я так рад, брат! В лагере постепенно всё стихло. Костры трещали всё тише, ленивые и размеренные разговоры смолкали. Свет в палатках тоже тух, где-то далеко кричали ночные птицы, а из леса доносился отдалённый стрёкот цикад. Саске сидел на земле, облокотившись спиной о ноги Итачи и закинув свою голову ему на колени. Пальцы брата медленно перебирали его грязные волосы, и Саске ощущал себя невероятно счастливым. Даже боль в боку его больше не беспокоила. — Как дела дома? — едва ворочая языком, спросил он: его всё сильнее клонило ко сну. — Отец на дипломатической миссии, мама дома. Все здоровы, — прошептал Итачи. Его голос лился медленно, тяжело, как мёд, и Саске готов был захлебнуться в нём. Он и сам себе удивлялся, удивлялся каждой своей мысли и стуку сердца. Он не осознавал до этого момента, что так сильно любит своего брата. И тот его тоже. Да, тоже. Тоже. Хотя бы чуть-чуть. Иначе бы он заперся в своей скорлупе и не перебирал бы сейчас его волосы. Саске затрепетал от этой мысли, повернулся и уткнулся лицом в колени Итачи. — Раз ты не намерен уезжать, то я буду охранять тебя, — прошептал он. Да, его долг шиноби не в том, чтобы защищать деревню. Его долг в том, чтобы помочь брату править их деревней и защищать свою семью. И пусть люди говорят всё, что хотят. — Мне не нужна охрана. Со мной отряд АНБУ. — К чёрту АНБУ. Лучше меня для тебя не будет охраны, — проворчал Саске. Итачи вздохнул. — Завтра ты едешь домой. Саске тут же открыл глаза и поднял голову вверх, всматриваясь в лицо своего брата. Но оно снова было непроницаемым. — Что? Ты что, приехал сюда, чтобы заменить меня? — Мама хотела тебя увидеть, — пояснил Итачи. Саске долго смотрел в его глаза, чтобы обнаружить подтверждение или опровержение правдивости сказанных слов, но не нашёл там вообще ничего. Взгляд Итачи сейчас был нечитаемым. И это было более чем подозрительно. — И ты должен вылечиться, — спустя минуту добавил Итачи. А после этих слов Саске ещё сильнее заподозрил неладное. — Откуда ты знаешь? — Сакура сказала сегодня, — тут же ответил Итачи, не задумываясь. И Саске не мог сразу сказать, ложь это или нет. Откуда его брат узнал об этом? Откуда? О том, что Саске ранен, знал только Наруто. Сакура не могла знать. По крайней мере, не от самого Саске. А вот болван Наруто мог ей разболтать, мог попробовать попросить её как-то повлиять на их товарища. Но даже этот вариант не казался Саске правдоподобным. Однако он сейчас был слишком утомлён, чтобы здраво мыслить. — Я вылечусь, — попробовал он заверить брата, но тот покачал головой: Итачи не проведёшь. Саске не будет лечиться, а тем более сейчас. — Ты постоянно ввязываешься в драки, поэтому не вылечишься. Ты как Наруто не способен усидеть на месте. Вот он уже сегодня рвался в бой. Без глаза. Не наловчившись пользоваться им. Ну, и что бы из этого получилось? Что получится из того, что ты будешь драться, не имея возможности полноценно пользоваться чакрой и своим телом? Саске вздохнул и положил голову обратно. Итачи невозможно переспорить. К тому же он — Хокаге. И все его указания — приказы. Даже если они оба родные братья. — Если мама хотела, то ладно, — с тяжёлым сердцем нехотя согласился Саске и сильнее сжал колени своего старшего брата. Итачи же с усмешкой водрузил на голову Саске шляпу Хокаге. *** — Зачем это? — поморщился Саске и недовольно фыркнул. Микото только усмехнулась. — Посиди спокойно, — отложив мазь, она приложила к ране сына бинт и закрепила его пластырем. – Ну, вот и всё, — улыбнулась Микото. Они с сыном сидели на веранде их дома как в старые времена. Саске давно не был здесь, и всё ему казалось внезапно незнакомым и странным, даже журчание фонтанчика во дворе, даже голос матери, запах её стряпни, его собственная комната и его вещи, оружие, одежда, кровать — как будто они были из другого мира, как будто сам Саске прибыл из другого мира. Он так давно не видел чистый дом, не слышал тишину мирного района, далёкого от войн, не чувствовал запах настоящей еды. Ему казалось, что всё это и вовсе не реальность, а сон, что он лишний теперь здесь, что он не должен быть здесь. Какие глупые ощущения. — Боже мой, — тем временем продолжала Микото, с укоризной глядя на сына, — тебе не надо было сражаться с такой раной. Иначе всё могло бы кончиться печально. — Как будто у меня был выбор, — недовольно проворчал Саске, надувшись как обиженный ребёнок: мазь жглась, щипалась и нещадно драла и без того утомившее своей болью место, и он как маленький мальчик ёрзал на месте и с досадой думал о том, что не стоило позволять матери лечить его этой дрянью и вообще не стоило ему позволять так нежничать с собой. В конце концов, он — шиноби, вернувшийся с такой важной и серьёзной штуки, как война, чем Саске, несмотря ни на что, очень гордился, и не надо к нему относиться как к малышу. Он уже давно вырос. Он — мужчина. Он — воин. Он — самостоятельный и сильный человек. Саске невольно почувствовал гордость за самого себя. — Выбор всегда есть, — тем временем серьёзно возразила Микото, с грустью изогнув брови. Саске искоса взглянул на мать. Она сидела всё в том же домашнем коричневом платье с протёртыми локтями и жёлтом фартуке, босая, с распущенными длинными волосами, всё такая же красивая, худая и молодая, быть может, только несколько морщинок прибавилось у неё под чёрными глазами. Саске именно такой и помнил Микото: домашнюю и тёплую, с нежными руками и длинными тонкими пальцами, с приятно пахнущими волосами и гладкой бледной кожей, с ласковой улыбкой и добрым, любящим взглядом. А ведь Наруто недавно похоронил свою холодную и окровавленную, почти разорванную и смешанную с грязью мать и теперь не сможет обнять её, не сможет даже взглянуть на неё, услышать её, вспомнить её такой, какой она была до того, как её труп принесли в лагерь. Саске не мог сказать, что ему когда-либо нравилась Кушина. Она была похожа повадками на Сакуру и поэтому раздражала его так же, как и Сакура. Но она теперь умерла, и Наруто остался круглой сиротой, а у Саске всё ещё есть его мать, и она сидит рядом с ним аккуратная, ласковая и счастливая, что её младший сын тоже жив и приехал к ней. Пусть мажет, чем хочет и сколько хочет, подумал Саске, с теплотой и нежностью смотря на Микото. — Да, мам, ты права. — Мама всегда права, — рассмеялась Микото, и Саске только сейчас заметил, как её смех и все движения её лица похожи на смех и мимику Итачи, когда тот в хорошем настроении, её волосы и форма лица похожи на его волосы и на его лицо, и внезапно Саске ощутил почти невыносимую тоску по своему брату, придавившую его к земле, такую, какую не ощущал никогда. — Я приготовлю твой любимый ужин. Пошли? — Да, — с внезапной радостью ребёнка согласился Саске, ощущая, что не хочет ни на секунду расставаться со своей матерью. Этой ночью Саске спал как убитый. Последние два дня в пути, проведённые в ужасном расположении духа, вымотали его вконец физически и морально, и вечером он даже отказался от ванной, хотя мечтал о ней все последние недели. Саске не успел разобрать свою постель, как уснул на ней, едва коснулся подушки. Он лишь ощутил сквозь сон, как Микото осторожно накрыла его принесённым ею из кладовой толстым и тяжёлым покрывалом и поцеловала его в лоб, натягивая на плечи Саске одеяло: Микото не говорила и абсолютно не показывала этого, но Саске знал, что она очень волновалась и боялась за своего младшего сына, два месяца воевавшего в стране Травы. И сейчас она счастлива, что её живой мальчик дома, с ней, счастлив будет и отец, когда приедет и узнает, что их сын вернулся к ним даже почти здоровым, и с этой тёплой мыслью, переполненной нахлынувшей любовью к матери и отцу, Саске окончательно провалился в глубокий сон. Он давно не спал так хорошо, так безмятежно и глубоко, что ничто этой ночью не могло его разбудить. Сказать честно, за последние два месяца он стал выглядеть более чем отвратительно из-за голода, недосыпа, ранений, битв и прочих радостей нынешней жизни. Саске спал в лучшем случае по три часа, если это можно было назвать сном, а иногда не спал сутками, а иногда проводил всю ночь в полудрёме-полубреду. А приезд Итачи в их лагерь вообще выбил его из колеи, стал последней каплей, и Саске спал этой ночью только потому, что родной дом, его запах, тишина и мать принесли в его душу долгожданное умиротворение. Встал Саске рано, не сразу поняв, где он находится. Медленно оделся и вышел на веранду, кутаясь в халат и хмурясь. Только-только рассвело, в воздухе стояла ночная прохлада, хоть солнце и начинало припекать землю, а на горизонте ещё синела пелена уходящей ночи и белел полупрозрачный месяц. Саске со странным чувством оглядывался по сторонам, продолжая кутаться в тёплую ткань. Но уже не от холода. До этой самой минуты Саске считал, что война шиноби его вовсе не трогает и воспринимается им как должное, как обыденность, как неизбежность его пути шиноби — это его работа, он же воин, всё в порядке вещей. Он смотрел на поле боя будто сквозь стекло, будучи за невидимой преградой, и сам поражался своей внутренней непричастностью, отчуждённостью и удивительным хладнокровием, так удивлявшем, а иногда даже и пугавшем его товарищей и подчинённых. Он видел ещё не остывшую кровь на своих руках, видел разлагающееся и воняющие мёртвые тела, видел разнообразные смерти, убивал сам —, но он словно отсутствовал при всём при этом, словно видел это во сне, словно это была просто тренировка, а не настоящая война, игра, и люди словно были не люди, а марионетки. Саске не испытывал страха, не испытывал угрызений совести. Ему казалось, что он просто выполняет свой долг, так и должно всё быть. Что его тело выполняет его долг, а сам он — словно наблюдает со стороны за собой, не чувствуя ничего, кроме усталости, раздражения, злости и желания закончить всё это и вернуться домой, к родителям, которые ждут его, к брату, за которым он должен теперь приглядывать. Всё возможно потому, что он принимал войну как неотъемлемую часть жизни шиноби, возможно, у него был стальной характер и ледяное хладнокровие, возможно, был чёрствым и глухим к людской боли, возможно, ему было просто всё равно. Но Саске знал, что это всё не так. Каждый вечер хороня своих товарищей, он знал, что это не так. Он просто не понимал до конца, где он и что происходит, отказывался понимать и принимать это за реальность. А сейчас, вслушиваясь в утреннее пение птиц, смотря на яркое солнце, он начинал ощущать суеверный ужас. Саске как никогда живо увидел перед глазами то, что не видел — не понимал — последние месяцы. Он вдруг услышал стоны умирающих и звуки убийства прямо за своей спиной, в своей комнате, во дворе своего дома. Он вдруг увидел в комнате своей матери всю эту мешанину, в которой иногда не понятно, кого ты убиваешь — своего или врага. Увидел, ощутил, вдохнул — и Саске схватился за воротник халата, крепче стягивая его на груди, и прикусил нижнюю губу. Боже, он больше не хотел туда возвращаться. Он не хотел возвращаться в эту кашу из человеческого мяса и крови. Должен был, но не хотел. Это не игра. Это война, где могут погибнуть все близкие ему люди. Это страшно. Это не жизнь шиноби. И это не его долг — воевать там. А ведь теперь там Итачи. Его Итачи. Его брат. Саске обернулся и посмотрел вглубь своего дома. Недолго постояв ещё на месте, он с колебанием, нерешительно вошёл в него. До смерти Кушины Саске никогда серьёзно не думал о том, что его родные могут погибнуть, что в один из дней их может просто не стать. Эти мысли ничего не вызывали у него, потому что они казались нереальными, такими же призрачными как и мысли о том, что когда-нибудь придёт старость. Саске равнодушно останавливался на них и так же равнодушно отпускал их. Разве его родители могут умереть? А брат? Что за глупость. Но мать Наруто умерла, и Саске впервые в жизни понял и ощутил, что его брат тоже смертный, каким бы сильным он ни был. И, возможно, именно сейчас, в этот момент он… «Нет!» — сам на себя мысленно крикнул Саске, открыв дверь в комнату брата. Итачи — Хокаге. Его будут защищать. Если он только сам не захочет иного. Но не захочет же? Комната брата была полупустой, безжизненной, душной, с момента вступления в должность Итачи здесь практически не жил. Саске сел на заправленную кровать, мутным и тоскливым взглядом осматривая полупустые полки шкафа, где ещё продолжали лежать никому не нужные и бесполезные свитки со времён Академии. Саске взял в руки подушку своего брата, помял её в руках, снова разгладил, снова сжал и уткнулся в неё лицом, касаясь её губами. Вдруг он почувствует запах Итачи? Впитает его в себя? Но нет. Подушка пахла мылом, и Саске с досадой отложил её в сторону. А вдруг он уже никогда не коснётся своего брата? Вдруг он больше никогда не почувствует его запаха? Вдруг он больше никогда не вспомнит, как выглядел его брат? Саске раздражённо потёр лоб рукой. Откуда у него такие навязчивые мысли? Он никогда в своей жизни не думал обо всём этом. Всем было ясно, что жизнь шиноби состоит из опасностей и смертей, особенно если ты один из лучших. Тогда в чём же дело? Почему Саске именно сейчас стал бояться того, что его брат может погибнуть? Почему именно тогда, когда увидел Итачи в своей палатке у футона спящего Наруто, он почувствовал съедающий его глупый страх? Нет, Саске и до этого волновался в пределах разумного и никогда не хотел видеть своего брата на поле боя и всячески старался препятствовать этому. Он был так счастлив и горд тем, что Итачи теперь Хокаге и теперь не будет рисковать собой, а Саске защитит его на этом посту. Но это был не страх, это было желание защитить, это была братская любовь. Может, дело в том, что именно как раз из-за того, что Итачи теперь Хокаге, его уже невозможно спасти и защитить, невозможно сейчас дотянуться до него, ещё более невозможно, чем было раньше, когда Итачи был просто гениальным старшим братом? Может, дело в том, что преграда между ним с братом стала ещё крепче, ещё глубже, ещё прочнее? Может, дело в том, что, наконец, Саске понял, что быть Хокаге — это добровольно отдать свою жизнь в руки других, думать и заботиться о других людях, а не о своей семье, что сравнялась по важности с этими чужими людьми? Да, для Итачи теперь они все — родители и он, Саске — окончательно и бесповоротно ничто, просто ещё одни из тысячи других, и это так злило, так бесило, так раздражало Саске, ведь он — его младший брат, а не ровня тем отбросам! Но сейчас речь не об этом, потому что… Потому что Итачи может погибнуть. Да откуда такие навязчивые мысли?! И сколько бы Саске ни старался их прогнать, они только сильнее сжимали его в тисках страха. Итачи сильный, он не умрёт так просто, его охраняют, несмотря ни на что. Он один из сильнейших людей за всю историю мира шиноби, как можно допустить мысль, что он протянет ноги в какой-то вшивой стране Травы от рук каких-то грязных и неотёсанных шиноби Земли? «Отец Наруто тоже был сильнейшим шиноби за всю историю мира ниндзя. И ко всему прочему он был Хокаге. И мать Наруто тоже была сильнейшей. А теперь их нет», — с ядом шептал чужой голос в голове Саске. Саске во внезапном отчаянии оглянулся вокруг, судорожно всматриваясь в давившие на него стены. Что-то стянуло его горло, сжало, сдавило его лёгкие, ему показалось, что он больше не может дышать, что что-то встало у него у самой глотки — это был безумный, неоправданный страх, какой Саске не ощущал никогда прежде. А вдруг это предчувствие? Предчувствие чего-то ужасного? Но ведь у Саске никогда раньше не было никаких предчувствий, это всё глупости, сказки. Но вдруг сейчас — это оно? Это оно, и будет роковой ошибкой проигнорировать это? — Итачи уже выполнял миссии ранга А, когда я ещё только поступил в Академию, — прошептал Саске непонятно кому. — И я не волновался за него. Нет, волновался. Но был уверен в нём и в его силе. «Наруто тоже не думал, что его родители умрут. Наруто тоже был уверен в своих родителях. Но теперь их нет. И теперь Итачи тоже в той мясорубке. А ты оставил его. Поддался ему и оставил его», — тут же ответил голос. Саске вскочил с постели. Он как безумец застыл посреди комнаты, не в силах сделать даже шага. Ему казалось, на подушке Итачи спит его смерть, и он её увидит, стоит ему только обернуться. Саске всегда знал, что любит свою семью. Но только сейчас, когда он практически видел перед глазами в своём воображении то, как засыпают с почестями тело его брата, он понял, насколько безрассудна и сильна связь между ними. По крайней мере, со стороны Саске. А вдруг Итачи принесёт себя в жертву ради всего мира? Он там один, среди людей, которые ждут от него спасения, как будто он бог. Он же может, этот идиот же может, потому что он — Хокаге! Да чтоб был проклят тот, кто придумал титул Хокаге! Этого не может быть, это всё глупые мысли, это всё… всё… всё… Это всё война, подсказал сам себе Саске. Но его бешено колотящееся сердце это не успокоило. Он должен быть рядом с Итачи. Он должен быть там, с ним, а не здесь. Со своим братом, и пусть хоть сотня титулов встаёт между ними, пусть даже Итачи больше не считается с ним, для Саске всё ничто. Он вспомнил, что обещал брату, что пробудет здесь неделю. Хорошо, семь дней, это не так много. Плюс два дня туда, плюс два дня обратно. Всего одиннадцать. Что? Одиннадцать дней?! Это же почти две недели! «Я не могу оставаться здесь так долго, я не могу, я не смогу, не выдержу», — Саске коснулся ледяной рукой своего лба, другую сжал в кулак и прижал к губам. Его почти колотило от страха, он искренне не понимал, откуда взялся этот страх, но если он ещё немного простоит здесь, то сойдёт с ума. Он сойдёт с ума, если с его братом что-то случится! Он уже сходит с ума при одной этой мысли! Саске, не помня себя, рванул из комнаты, почти ввалился в коридор и едва ли не сбил с ног свою мать. Микото качнулась и схватилась за руку сына, и они оба так застыли: она — в недоумении, он — в колотящем его ужасе. — Саске? — позвала Микото и с изумлением заглянула в его глаза. Саске не мог сказать ни слова. Ему казалось, что он разрыдается, если откроет рот. Микото долго и внимательно смотрела на сына, заглянула в комнату Итачи, а потом вздохнула, и её лицо стало спокойным и приобрело оттенок грусти. — Всё будет хорошо, — твёрдо сказала она и погладила Саске по голове. Саске понял, о чём говорила его мать. И понял, что выдержит эти дни, а потом вернётся к своему брату и будет с ним. Потому что несмотря ни на что он любит своего брата сильнее всего в этом мире. *** Саске прибыл в свой лагерь уже к ночи: солнце зашло, безоблачное небо на западе ещё белело, тускло светясь над головой, а на востоке начинали блестеть первые звёзды. Саске никто не ждал, он должен был приехать только завтрашним утром, поэтому шиноби встретили его с удивлением и как будто даже с искренней радостью. Он специально торопился изо всех сил, практически не отдыхая по пути, и успешно сократил время своей дороги с двух до полутора дней. Саске был в чистой и новой одежде, которую ему приготовила с собой мать, с новым, отточенным оружием, здоровый. От него пахло далёким домом и долгожданным миром, он словно прибыл с другой стороны реки Смерти, а потому шиноби с особой надеждой в глазах смотрели на него и на то, как он отдаёт приказы разгружать какие-то ящики, которые привёз с собой: там было дополнительное оружие и провизия. Всё-таки это был отряд Саске, где он назначен капитаном в свои восемнадцать лет, и он не забывал об этом никогда. В лагере было всё почти по-прежнему, если не считать странной суматохи. По тому, как туда-сюда носили огромное количество раненых и сновали шиноби-медики, Саске догадался, что накануне было ещё одно сражение. В этом шуме он тщетно пытался найти палатку своего брата, его подгоняло желание наконец-то увидеть Итачи и заткнуть голос своим страхам, которые уже возненавидел за эти дни. Но поиски затягивались, а голова болела от шума вокруг. И как назло навстречу не попадался ни один член АНБУ, никто из окружения Хокаге. Возможно, в этой беготне они просто смазались и затерялись. — Сакура! — вдруг позвал Саске, с облегчением увидев проходящую мимо до боли знакомую фигуру — наконец-то хоть кто-то! Сакура, которая несла с собой воду в деревянном ведре, резко остановилась, из-под грязной розовой чёлки недоумённо и с удивлением смотря на Учиху: не сразу узнала и поняла, кто к ней обращается. — Саске-кун! — обрадовалась она, поставила ведро на землю, и её глаза блеснули восхищением и облегчением. Сакура была без банданы шиноби, в грязной одежде, забрызганной кровью раненых, и с наспех завязанными в растрёпанный хвост волосами. Видимо, она вся была поглощена чужими ранениями и едва стояла на ногах от усталости и нехватки чакры. — Я не могу найти палатку своего брата. Не знаешь, где она? — спросил Саске, подойдя к Сакуре. Та переступила с ноги на ногу и вдруг странно взглянула на своего друга. — Итачи-сама? Да, знаю. Но… Саске-кун, дело в том… — Сакура замялась и с отчаянием посмотрела в глаза Саске, как будто умоляла его не заставлять её что-то говорить. — В чём дело? — к своему великому изумлению ледяным от спокойствия голосом спросил Саске. Но на самом деле он ощущал, что перестал дышать. — Наруто… Наруто… — Сакура опустила голову и сжала свои руки. Её голос вдруг надломился, в нём зазвучали долго сдерживаемые слёзы. Саске, окончательно сбитый с толку, стиснул кулаки, чтобы не выругаться: так в чём дело? Что-то стряслось с Итачи или же с Наруто, в конце-то концов? Но Сакура продолжала молчать, опустив голову. И чем дольше она молчала, стоя вот так, посреди шума и гама лагеря, тем холоднее становилось в груди. — Ну! — с нетерпением повысил голос Саске, понимая, что не выдержит ни секунды более. — Наруто… Наруто, этот идиот, полез в драку, на это чёртово поле боя, и ему выкололи ещё один глаз! Идиот, идиот! — вдруг расплакалась, точнее разрыдалась Сакура. Казалось, что она копила в себе это горе множество дней, и ждала именно Саске, чтобы сейчас схватиться за его рукав и разразиться отчаянным плачем. — Он даже не потренировался для того, чтобы сражаться с одним глазом! Идиот! Приду-уро-ок! — рыдала Сакура, всё сильнее и сильнее сжимая одежду Учихи обеими руками. Наверное, она хотела его обнять, но не решалась. Впрочем, Саске бы её не оттолкнул в этот момент, более того, он спокойно похлопал её по судорожно сжатым ладоням, пытаясь как-то успокоить горький плач. — Вот придурок. Он точно умрёт раньше времени, — мрачно сказал Саске, ощущая невероятную, неподъёмную тяжесть в груди. И хотя эта новость его и так поразила до мозга костей и невероятно огорчила, он каждым волоском на теле чувствовал, что Сакура сейчас скажет то, что добьёт его окончательно. Её глаза тоже подтверждали эту мысль. — Но, Саске-кун, — Сакура прикусила губу и внезапно со страхом, робко, почти умоляюще взглянула на Саске, — всё ведь… ведь не так страшно. Ему вчера пересадили один глаз. С Наруто всё будет хорошо. Только… — Что только? — перебил её Саске. Сакура глубоко вздохнула, будто решаясь на что-то, и взяла Саске за руку. Выдохнула и сказала, что «только». *** Саске почти пинком открыл полог палатки брата, не обращая внимания на двух дежуривших у входа АНБУ, которые пытались если не остановить его, то хотя бы успокоить. С Итачи, сидевшим в юката на футоне, находились только Шикаку и Шизуне, которую они привезли с собой ещё из Конохи. Шикаку обернулся на Саске и хмуро посмотрел на двух членов АНБУ, переминающихся за спиной того: они знали, что Саске — родной брат их Хокаге, и не имели права выгонять или останавливать его, но, с другой стороны, того здесь вовсе не ждали, особенно сейчас. Шизуне тоже обернулась и встала с колен: видимо, именно в этот момент она как раз и собиралась уходить, окончив свой медицинский осмотр. — Я хочу поговорить со своим братом. Наедине, — ледяным голосом процедил сквозь зубы Саске, сдерживая всеми силами своё бешенство и неотрывно прожигая взглядом лицо Итачи. Шикаку взглянул на Хокаге, словно спрашивая его мнения, потом кивнул Шизуне и сказал АНБУ: — Вас позовут. — Да! — поклонились те, сложили печати и тот час же исчезли с громким хлопком. Шикаку и Шизуне тоже ушли, каждый пронзив Саске мрачными взглядами. Едва он остался один на один с братом, Саске не выдержал и резким, порывистым движением, почти в два прыжка оказался у постели Итачи, грубо, почти жестоко схватил его за подбородок, впиваясь ледяными пальцами в нежную кожу, и потянул вверх, на себя, как тряпичную куклу, безжалостно, не беспокоясь, что может свернуть брату шею, и не обращая внимания на то, как слабо морщится блестящее от горячки лицо Итачи. — Я думал, что Сакура спятила, и хотел сам убедиться, — с ядом прошипел Саске, вонзая свой бешеный взгляд в забинтованное лицо брата. — Но даже Сакура не придумала бы такую чушь! — крикнул он. — Саске, Шизуне дала мне лекарство, будь добр, не… Саске, не дослушав, оттолкнул Итачи, и тот упал на постель, закашлявшись: на подбородке розовели следы чужих пальцев. Уже теперь своим единственным глазом старший из братьев абсолютно спокойно следил за тем, как прерывисто дышит Саске — громко, порывисто, хрипло. Итачи, судя по всему, ожидал именно этого и был готов к такой реакции, а потому с невозмутимостью лёг на спину, чем ещё больше взбесил своего брата. — Ты спятил, спятил! Как ты мог! Как тебе могло прийти в голову отдать ему шаринган! Ты понимаешь, что сделал?! — вне себя кричал Саске. Он сам был шокирован тем, как громко и зло кричал, ещё никогда и ни на кого в своей жизни он так не кричал, но в эту секунду ему хотелось задушить Итачи собственными руками — господи, он хотел убить его! — Ты псих! Идиот! Что ты сделал?! Ты понимаешь, что без глаз шиноби — ничто? Мусор! Чёртов беспомощный мусор! Ты это понимаешь или нет? Отвечай! — рявкнул Саске, подавившись собственным криком. Итачи только коротко взглянул на него. — У меня остался один глаз. Многие шиноби продолжают жить с одним глазом, — сухо заметил он. — Например, Какаши… — Какой, мать твою, Какаши! Какой Какаши! Он — не Учиха! А ты – да! Ты — Учиха! Для Учиха глаза — это всё! Ты отдал всю свою силу, ты теперь ничто! — Саске не выдержал и в ярости ударил ногой кучу ящиков. Те с грохотом повалились на землю, рассыпавшись от силы удара в прах и подняв за собой столб пыли. — Хороший Хокаге не тот… — «Кто силён, а тот, кого признали» — бла-бла-бла, полная чушь, идиотизм! Это красивая фраза из книг об идеальном мире, но в жизни всё не так! — продолжал кричать Саске, не в силах остановиться, хотя искренне хотел это сделать. О, он умер бы, если бы остановился. Его брат, его любимый брат, и сделать такое! — В жизни всё решает сила. Хокаге — это власть, а власть — это сила, а не признание. Заруби уже себе это на носу. Итачи равнодушно — действительно ли равнодушно или же это маска, нельзя было точно сказать — смотрел в потолок палатки, словно все эти слова адресовались не ему. Он тщетно надеялся, что такое поведение успокоит его брата, заставит его сесть и всё выслушать, заставит понять то, что конец света не случился, но Саске расходился только сильнее. И был в какой-то мере прав. Итачи знал, как больно сейчас его младшему брату. Но не мог с этим ничего сделать, и от этого ощущал невыносимое страдание. — Ты теперь слаб! Ты не сможешь быть Хокаге, те, кто хотят встать на твоё место, теперь уберут тебя как чёртов мусор! Они убьют тебя! — Ты говоришь глупости, — не выдержал и уже громче и строже сказал Итачи, пытаясь успокоить эту истерику, но его голос всё равно был слаб от горячки. Видимо, он тяжело перенёс операцию на глазу, и Саске приходил в бешенство, сходил с ума, его кровь кипела от единой мысли об этом процессе. Это же его брат! Его единственный, драгоценный брат, за которого он волновался столько дней! Как ещё он должен реагировать на это? Хлопать в ладоши? Что ждут от него здесь? Внезапно Саске ощутил, что больше не может стоять и что больше не может кричать. Он сел на какой-то из уцелевших ящиков, оперевшись локтями о колени и спрятав лицо в ладонях. Он тяжело дышал, его губы и руки дрожали, Саске не помнил, чтобы когда-нибудь находился в таком гневе, в такой ярости. Но как ещё он должен себя чувствовать, если его брат — идиот! Лучше бы он погиб, чем влачил теперь такую жизнь. Ведь для Учиха сила в их глазах. В обоих глазах. Без одного они уже вполовину слабее. — Что скажет отец, — прошептал Саске, стискивая свои волосы от отчаяния и внезапной слабости. — Что скажет отец… мама… Что скажет клан… Что скажут в деревне? Что с тобой теперь будет? Добровольно сделать такое. Когда есть сотня других выходов. Других глаз, в конце концов. Ты идиот, Итачи, идиот… Воцарилась громоздкая, неприятная тишина, и даже казалось, что буря прошла. Но Итачи знал, что это только начало. Он всё прекрасно понимал, понимал всю боль и гнев своего брата, понимал, что его поступок — горе для всей их семьи. Но он должен объяснить Саске, что так было надо, что это ничего не изменит, вернее, изменит, но к лучшему. — Послушай, — прохрипел Итачи из последних сил: лекарство постепенно усыпляло его, и он всеми силами пытался остаться в сознании. Он должен успокоить своего маленького брата любой ценой. Его маленький брат очень глуп и может натворить глупостей, если скрыть от него правду. — Ты меня слушаешь? Саске продолжать сидеть, вцепившись пальцами в волосы и не шевелясь. Дыхания его теперь тоже не было слышно. Успокоился. — Саске? — Да пошёл ты, — наконец, тихо отозвался тот, и Итачи невольно улыбнулся: его маленький братик Саске впервые в жизни кричал на него. И это было очень странно. Но ничего, больше этого не повторится. Больше Итачи не заставит своего младшего брата так злиться и огорчаться, никогда-никогда. Честное слово. Разве старший брат может спокойно жить, зная, что он огорчает своего младшего братика? — Наруто нужен нам здоровым и дееспособным шиноби, — спокойно начал Итачи. — Он может способствовать миру между всеми странами. Но он ещё плохо управляет Демоном-Лисом, и шаринган поможет ему в этом. — Кончай нести бред, — бесцветным голосом выдавил Саске, так и не изменив позы. — Думаешь, я не знаю, что нашу команду после Академии сформировали так, чтобы я, как носитель шарингана, был рядом с этим кретином и его зверюшкой? — Это не то, — возразил Итачи. — Одно дело, когда Лиса контролирует посторонний человек. А другое дело, когда сам джинчурики. Теперь Наруто будет проще. — Ах, как это мило, — язвительным тоном усмехнулся Саске и, наконец, выпрямился. Лицо его было бледно и абсолютно, неестественно спокойно. — «Теперь Наруто будет проще». А тебе будет проще? А отцу, когда он узнает? А маме? А мне? Мне проще от этого?! Мне не больно? Мне не обидно? Мне не страшно за тебя? Ты не подумал ни о ком из нас. Тебе плевать на твою семью, на мои… на мои переживания и чувства. Конечно, ты теперь Хокаге, и плевать хотел Хокаге на своего брата, какой-то брат не стоит кучи бездарей. Я давно это понял. Итачи обречённо вздохнул. Говорить, когда Саске в таком состоянии, тут не о чем. — Когда-нибудь ты поймёшь, что в этом нет никакой трагедии. — Нет? Нет? — снова взорвался Саске. — Неужели ты ничего не понимаешь? Трагедия не в глазе. Трагедия в том, Итачи, что сегодня — твой глаз, а завтра — жизнь. Конечно, и знаешь, что ты скажешь, когда будешь подыхать на моих руках, здесь, прямо на этом месте? «Когда-нибудь ты поймёшь, Саске, что это был мой долг». Нет, Итачи. Нет, я не пойму. Ни сейчас, ни потом. Никогда. Я даже не буду собираться это делать. Когда мы тебя зароем, нам нечего будет понимать. Мы поймём только то, что ты круглый дурак. Итачи только холодно и немного жестоко усмехнулся. Эти слова его нисколько не задели и не поразили, не вызвали жалость или сочувствие, если не сказать наоборот, разозлили, перешли какую-то границу в его сердце. Итачи пристально взглянул на брата и чётко, выговаривая каждое слово, сказал: — Ты ведёшь себя как эгоист и не хочешь увидеть того, что дальше твоего носа. — Я? — искренне изумился Саске, от неожиданности сначала потеряв дар речи. Это он тут эгоист? Он? — Да, ты. Ты забыл об одной важной вещи. Наруто — твой лучший друг. И ты, несмотря ни на что, должен быть рад, что он спасён. Какой же ты друг, если ты устраиваешь такой скандал, даже не желая вникнуть в суть вещей? Или ты бы предпочёл, чтобы Наруто стал тем самым мусором, о котором ты мне орёшь как безумец? — Чему мне радоваться? Мой брат калека, и друг тоже. Вы могли бы пересадить Наруто чьи угодно глаза, в конце концов, — возразил Саске. — Сейчас в клане Учиха мои глаза самые сильные, и когда Наруто подрастёт и станет Хокаге, они ему очень пригодятся, — заметил Итачи и тут же почти с ужасом понял, что это было лишним. Абсолютно лишним. На эту тему нельзя было даже шутить. Лицо Саске побледнело, потом его щёки вспыхнули. Его кулаки судорожно сжались, а лицо искривилось в ледяном бешенстве. — Станет Хокаге? Когда подрастёт? Так ты греешь место для него? Тебе только он нужен в этой жизни? Ты… ты, мой брат, хочешь отдать ему свои глаза? — Саске задохнулся: то, что он ощущал, даже он не мог выразить словами. Ему казалось, что его вот-вот разорвёт напополам от злости, бешеной ревности, непонимания, обиды, боли и ненависти к брату и Наруто. Да он вообще тут лишний, кажется. – А, так может, Наруто уже назначить Хокаге? Ты ведь теперь инвалид, а он выдрессировал Лиса твоими изумительными глазами. Мне передать Наруто твой поцелуй, я как раз собираюсь к нему? Мне отнести Наруто твою шляпу? — Саске оглянулся вокруг. — Я не это имел в виду, — уже мягко сказал Итачи, привстав на локти; волосы рассыпались по худым плечам. Он протянул слабую руку к брату, позвал его к себе, в свои объятия знакомым жестом, чтобы Саске подошёл, а Итачи обнял бы его, успокоил бы, глупого, но Саске уже ничего не видел. Он носился по палатке, переворачивая всё верх дном в поисках шляпы Хокаге. — А, чёрт с ней! — сплюнул он, так ничего и не найдя. — Я назначу Наруто шестым Хокаге и без неё, — не слыша оклика брата, Саске порывисто вышел из палатки. Его в буквальном смысле трясло. Он не понимал, что хочет в данную секунду. Саске казалось, что в его кровь влили раскалённое железо, и теперь то прожигает его изнутри всеми самыми отвратительными человеческими эмоциями и чувствами, какие только могут существовать в мире. Но ярче всего и сильнее всего Саске ощущал обиду на брата, почти ревность. Он настолько ничто для Итачи, что тот думает о благополучии кого угодно, только не его, Саске. И так было всегда, особенно сейчас, когда брат стал Хокаге. А ведь Саске, Саске…. Почему только он вынужден переживать за Итачи? Почему только ему нужен его брат, а он брату – нет? Почему никто не посчитался с ним, с его чувствами, почему сейчас на его боль наплевали? А, чёрт с ним, если честно, то Итачи всегда был таким, его никогда не понять, пора бы уже привыкнуть. Но отдать свои глаза, будучи здоровым и дееспособным шиноби! Безумие! Какое безумие! Как в голову могла прийти такая мысль — отдать свои глаза, отдать свой шаринган, шаринган, самое драгоценное, что есть у Учиха! Он убьёт их обоих. Саске убьёт их обоих — сначала Наруто, а потом и брата. Чёрт, чёрт, чёрт! Что теперь будет? Что теперь будет? Как… как они вообще будут смотреть в глаза своему отцу? Саске не помнил, как нашёл Наруто, случайно или по чакре. Тот сидел на каком-то бревне чуть поодаль от лагеря. В его руках был кунай, который Наруто вяло вертел в руках. Он, будучи поглощённый своими мыслями, не сразу услышал шаги, направленные к себе, а когда услышал, то поднял голову и вздрогнул. — Саске, — непривычно слабо и тихо сказал Наруто голосом, который одновременно и просил прощения, и умолял взглянуть в глаза своего хозяина, чтобы прочитать там нечто, что успокоит Саске, но Наруто не дали права даже открыть рта: Саске, подойдя, изо всех сил ударил его в нос. От чудовищной силы удара Наруто отлетел на несколько метров, подняв за собой столб пыли и с кашлем отплёвываясь от неё же. Из распухшего носа тут же закапала горячая кровь, но Наруто не издал ни звука, только с усилием сел, морщась и поднимая алый глаз на стоявшего всё около того же бревна Саске. Узумаки мог дать сдачи Учихе. Мог накричать. Но сейчас он не имел на это права. — Саске, я не хотел, — сказал Наруто. И его искренний голос не заставлял ни секунды сомневаться в том, что он чувствовал огромную вину, хотя на самом деле вовсе не был виноват. Действительно, это же было не его желание, не его просьба. Ему самому даже в голову бы не пришла такая идея, никогда, даже от отчаяния — Саске это знал. Но от этого ему становилось только ещё более горько. — Как ты мог согласиться, Наруто? — прохрипел Саске. — Как ты мог! Он мой брат! Он твой Хокаге! — Я не хотел! — крикнул в свою очередь Наруто и тут же прикусил губу. Руки внезапно бессильно упёрлись в землю, и слабый, приглушённый голос добавил: — Я отказывался до последнего. Итачи сказал… — Хокаге-сама сказал, — ледяным тоном поправил его Саске и вскинул голову: его глаза горели едва ли не ненавистью. — Они мне, его родному брату, запрещают называть его по имени, как ты смеешь произносить его имя? Или вы теперь так породнились? Наруто только сдавленно кивнул, так и не поднимая головы. Кажется, он даже не понял намёка Саске. — Хокаге-сама сказал, что я должен научиться контролировать Лиса. Это важно для прекращения войны. Не знаю, почему, он мне не объяснил. Сказал и всё, датте байо. А ещё сказал… ну… — Что он сказал? — Что так мы… мы с Итачи-сама сможем защищать… защитить… или присмотреть… нет, защищать тебя, датте байо. — Что? — выдохнул Саске. Сначала ему показалось, что он ослышался. — Что за идиотизм! Меня не надо защищать, и Итачи прекрасно это знает! — Ты ничего не понимаешь! — вдруг не выдержал Наруто. — И чего же это я не понимаю? — хмыкнул Саске. – Ну, чего такого не понимаю я, что понимаете вы вдвоём? Наруто смело заглянул в глаза своего друга, ничуть не смущённый яростью того. — Итачи… Итачи-сама сказал, что хочет, чтобы он мог всегда приглядывать за тобой. И этот глаз… он, ну… он защитит тебя, если что. Потому что Итачи теперь далеко, а мы часто на миссиях и тут вот вдвоём, на войне, и я могу помочь тебе с этим глазом, если что, его силой помочь, и… Я не помню точно, что он сказал, — Наруто почесался в затылке, криво улыбаясь. Он говорил сумбурно, несвязно, и сам толком не понял, что сказал, но надеялся, что Саске каким-то шестым чувством всё поймёт. Саске же ничего не ответил. Он медленно переступил через бревно и так же медленно подошёл к Наруто, встав над ним. Тот не шевелился и смотрел прямо в его чёрные глаза, ожидая неизвестно чего. Но только не хорошего. — Ты хочешь стать Хокаге? — вдруг спросил Саске. Его голос прозвучал странно тихо и мягко. Наруто моргнул. — Что? .. А, да, — замешкался он на секунду, всматриваясь в лицо своего друга. А когда понял, куда тот клонит и что имеет в виду, глаза Наруто расширились от ужаса, и он отчаянно замотал головой. — Ты с ума сошёл, Саске! Да, я хочу стать Хокаге, но как ты мог такое подумать! Итачи — лучший Хокаге, я… я буду защищать его любой ценой. Как ты мог подумать, что я хочу на его место, что я хочу… Как ты мог такое подумать, датте байо! Саске долго ещё смотрел на Наруто, не шевелясь и что-то обдумывая, и тот подумал, что сейчас его точно убьют. Размажут по земле. Продырявят чидори. Просто так. За любое лишнее движение и слово. Но вопреки всем недобрым знакам Саске просто вдруг опустился на землю рядом со своим растерянным другом, скрестил ноги и опустил голову вниз, смотря на свои опущенные руки и колени. Глаз Наруто был полон вины и страха. Его голос не лгал, сердце его не лгало, и Саске знал это. А потому он не мог больше кричать. Не мог поднять ещё раз руку на Наруто, даже если бы очень этого захотел. Саске вдруг ощутил себя вымотанным и слабым. Как будто из него вытащили все кости и органы — опустошённым и дряблым, старым и бесчувственным. Стояла гробовая тишина, изредка прерываемая звуками со стороны недалёкого лагеря и звуками ночной природы — стрёкотом цикад в лесу и криками редких ночных птиц. Саске и Наруто сидели на сырой траве молча, не в силах смотреть друг на друга. Они разглядывали свои ноги, руки, жухлую траву. Что угодно — только не друг друга. — Ты ведь думаешь, что я делаю из мухи слона, — сказал внезапно Саске. Его голос от крика сел и стал низким и трескучим. — Ты не понимаешь, что произошло. — Саске, — прошептал Наруто, исподлобья смотря на своего друга. Он не имел права сказать, что что-то понимает, даже если действительно что-то понимал. Это было равноценно тому, что сказать человеку, потерявшему близкого, что ты ему очень соболезнуешь. — Для Учиха глаза не просто орган зрения, — продолжил Саске. Его руки бессильно лежали на коленях. — Это наша сила. Итачи теперь не сможет в полную силу использовать гендзюцу. Не сможет идеально угадывать чужие движения. И ещё масса других вещей. Ты понимаешь, сколько времени должно пройти, чтобы он смог натренировать свой глаз, чтобы компенсировать потерю другого? Ты понимаешь, что теперь Итачи вполовину не так силён, как был? Наруто промолчал. Его губы подрагивали, и он снова опустил голову. А Саске внезапно нахмурился. Он заново прокрутил в голове весь разговор со своим другом, и его лицо внезапно вытянулось, щёки загорелись. — Ты сказал, что он хочет, чтобы ты помог ему меня защитить? .. Откуда Итачи узнал, что я был ранен? Об этом не знал никто, кроме тебя. Даже Сакура. Наруто упорно молчал. Его сгорбленная фигура вдруг невыносимо взбесила Саске. Так и захотелось избить её до полусмерти. — Ты ему сказал, — прошипел Саске. — Ты ему написал об этом! — Он просил меня присмотреть за тобой и докладывать досконально всё, что происходит с тобой здесь, каждый твой шаг, — тихо сказал Наруто, и вдруг его сильным, грубым движением опрокинули на спину, ударили в лицо и схватили за шею. Узумаки судорожно вздохнул, бессильно раскинув руки не в силах сопротивляться: Саске сел сверху, на его живот, придавив тяжестью своего тела, а его жестокие руки грозились вот-вот задушить его. — Ты должен был сказать мне! — кричал Саске. – Мне! — Он просил не рассказывать тебе, датте байо! Он сказал, что ты не должен даже подозревать, что он присматривает за тобой, потому что это может тебя отвлечь или даже обидеть, потому что ты гордая сволочь. Он не хотел, чтобы ты хоть секунду волновался за него, как же ты не поймёшь этого, Саске, ублюдок, — голос Наруто подозрительно изменился, но Саске в плену своих эмоций даже не заметил того. Вот, почему его брат сюда приехал. Он приехал не только ради своего народа. Он приехал сюда в первую очередь ради своего младшего брата, чтобы отправить его лечиться, чтобы обезопасить его, огородить, отдалить от поля боя, закрыть собой, своим телом, потому что в первую очередь Итачи не Хокаге — он старший брат Саске. Как можно было думать иначе? Как Саске смел подумать, что теперь ничего не значит для своего брата? Как он мог так предать Итачи? Как он мог ничего не понять, как он мог забыть об улыбке и ласковых руках, которые гладили его волосы тогда в палатке? Господи! — Ты должен был мне сказать, ты мой друг, ты должен был, должен был! Он не должен был приезжать, как ты не понимаешь! — кричал Саске и вдруг замер, когда увидел алый глаз своего брата в нескольких сантиметрах от своего лица. Алый глаз, принадлежавший теперь не Итачи, дрожал и слезился. Наруто плакал, кусая губы, чтобы его всхлипы не были услышаны. Саске медленно разжал свои руки. — Прости, Саске, — Наруто изо всех сил боролся с рыданиями. И только сейчас Саске понял, что его другу сейчас хуже, чем ему самому. Хуже, чем Итачи. — Я… я не прощу себя, если с Итачи что-то случится, — прохрипел Наруто, давясь в собственном дыхании. Саске бессильно опустил свою голову на плечо Узумаки, а тот продолжал плакать под ухом и что-то говорить, но Учиха уже не слышал и не слушал. Ему нечего было прощать. Ему некого было прощать. Он и сам едва не рыдает вместе с Наруто в проклятом поле. *** Итачи уже давно спал под действием лекарства, когда Саске немой тенью встал у его постели. Охрана снаружи была под гендзюцу младшего Учихи — тот запретил именем Хокаге впускать в палатку кого-либо до рассвета. Итачи спал беспокойно, его веки дрожали, а лицо было нахмуренным и болезненного оттенка. У него был сильный жар, он был горячим и мокрым, даже его одежда была влажной. Волосы прилипли ко лбу и скатались под худыми плечами в лохматый, запутанный ком. Несмотря на температуру, Итачи крупно дрожал под одеялом, сжавшись в комок. Это мой брат, отстранённо подумал Саске, смотря на того. Теперь, когда буря полностью прошла, сметя всё на своём пути, Саске ощущал себя пустым как выеденная яичная скорлупа и таким же ломким. В какую-то секунду в нём не осталось ничего: ни злости, ни обиды, ни ненависти. Саске хотелось лечь, закрыть глаза и провалиться в небытие, возможно, даже навсегда. Он ещё никогда не чувствовал себя таким усталым, вымотанным, не способным думать и шевелиться, никогда, даже за два месяца войны, когда спал по паре часов в день. Недолго думая, Саске небрежно скинул грязную обувь и залез под одеяло к брату. Лёг на бок, на самый краюшек футона и повернулся к Итачи лицом. От того сильно пахло лекарством — какими-то до боли знакомыми горькими травами — и пОтом, а ещё тем самым запахом, что Саске пытался отыскать дома на подушке своего брата — родным запахом его бледной кожи и его чёрных волос. У Саске не было сил думать о чёртовом шарингане и о том, что скажет их отец — он не обрадуется, мягко говоря. У него не было сил волноваться за будущее своего Хокаге и думать о своём собственном будущем. Это был тот самый миг, когда голова была звеняще пустой и неподъёмно тяжёлой, а грудь — переполненной чем-то горьким и давящим, распирающем рёбра и лёгкие. Итачи покинул свой серьёзный пост, покинул свою любимую деревню, покинул своих людей и приехал сюда ради него, ради него одного, ради своего младшего брата, — это была единственная мысль, которую бессмысленно повторял про себя Саске последние полчаса. Итачи бросил всё ради него. Итачи приехал сюда, чтобы самолично заставить своего брата нормально вылечиться и отдохнуть дома, с матерью, в мирной деревне. Он приехал сюда, чтобы присмотреть за Саске, потому что его глаза не доставали того так далеко —, а теперь его глаза будут всюду преследовать его младшего брата. Итачи приехал сюда, потому что боялся. Он так же стоял в комнате Саске и видел отвратительную смерть, безмятежно спящую на подушке того, и слышал чужой голос, ядовито шепчущий в голове: «Ты отправил его на войну, ты отправил его на войну, которую не предотвратил, ужасный старший брат и ужасный пятый Хокаге». Уж Саске-то знал, что всё так и было. И мысль, что всё это не выдумки, не глупая надежда о долгожданном внимании Итачи, а суровая правда, заставляла Саске испытывать ноющее чувство в груди. А ведь сколько глупостей он сказал сегодня Итачи. Глупостей, которые могли бы оскорбить, обидеть его. Но Итачи знает, что его младший брат очень глуп, а потому он не обидится. А Саске бы обиделся на его месте. Он подвинулся ближе, глубже зарываясь в одеяло и заглядывая в лицо Итачи. Оно было так близко от него, никогда оно ещё не было так близко, бледное, горячее и влажное. Можно было разглядеть каждую морщину на нём, каждую трещину на пересохших губах. Саске нерешительно коснулся пальцами чёрных слипшихся волос, как будто они могли обратиться в змей и укусить его, прогнать отсюда; коснулся покрытого испариной лба, и что-то в его сердце дрогнуло, скакнуло, задрожало. Мысль, что Итачи, теперь совсем далёкий от их семьи и их проблем на своём посту Хокаге, теперь совсем не родной, а общий, чужой, важный, теперь принадлежавший всему миру шиноби, а не их семье и даже не клану, теперь живший совсем другой жизнью и имевший свои государственные тайны и дела, в которые не посвящал никого из родных, разве что отца, — мысль, что Итачи по-прежнему его старший брат, который его по-настоящему любит, которому он дорог и важен, важнее, чем пост, который он оставил за спиной, — эта мысль приводила Саске в восторг и болезненную, ненормальную радость. Нет-нет, всё, что кричал сегодня Саске, неправда. Точнее, полуправда. Итачи вовсе не дурак, он — совершенство, которому виднее, как поступать, ведь он почти всегда оказывается прав. Он лучший и всегда был лучшим. — Итачи, — прошептал Саске, когда тот беспокойно заворочался и застонал сквозь сон, и порывисто, не до конца понимая, что делает, обхватил горящее лицо старшего брата своими руками, прижимая его голову к себе, к своей шее, груди. Тише, не надо стонать, всё хорошо. Завтра ты проснёшься здоровым. Всё хорошо. Огонь в груди душил Саске, бился, метался в голове, в каждом пальце, в руках, в ногах, в животе, на лице. Он шумел в ушах и колол в глазах. — Итачи, — Саске прижал его голову к своему плечу, втянул носом запах чёрных волос, зарылся в них лицом, прижался к брату всем телом, грудью, переплетая их ноги, руки и ощущая вдруг, как спокойно становится у него на сердце, так тихо и правильно, словно так, сплетясь в комок с Итачи, он стал сам совершенным, полным, законченным, без той громоздкой пустоты на душе, которая съедала его и сеяла глупые мысли. Итачи приехал к нему. Ради него. Ради него, господи, подумать только! — Вы приехали ради меня, Хокаге-сама? — прошептал Саске, найдя руку брата и прижав к губам его тонкие раскалённые пальцы. Он в каком-то безумии, благодарности, восторге целовал их, потом коснулся сухой ладони, сжал её изо всей силы. — Хокаге-сама, Хокаге-сама… Саске прижался ещё ближе, ближе, ближе, желая согреть своим телом Итачи, успокоить его сон, выразить всё, что чувствовал, что терзало его всю жизнь: они — братья, особенные братья, как сказал когда-то сам Итачи, они одно целое, они нужны друг другу. Как можно было думать, что это не так? «Это нормально?» — в какую-то секунду промелькнуло в голове у Саске. Нормально быть настолько близкими? Нет. Ненормально не быть близкими. Саске коснулся губами щеки Итачи, его носа, а потом, чуть задержавшись, поколебавшись, его губ. «Я сошёл с ума», — подумал Саске в этот момент: его влажные и горячие губы касались потрескавшихся губ брата. Сначала просто касались, долго прижимались к чужим, а потом и вовсе перешли на поцелуй, медленный, острожный. Саске судорожно вздохнул, оторвался и снова прижался к губам Итачи, крепче обнимая его, обхватывая его худые плечи и спину своими сильными руками, вжимая в себя. «Перед тем, как снова говорить эти глупости, подумай, зачем я стал Хокаге», — вдруг вспомнилось Саске. Да, теперь он понимал, что имел в виду Итачи. «Ради меня. Всё ради меня и всегда было», — подумал Саске, сильнее целуя брата. Саске горел, Саске пылал в огне, который раньше был ему незнаком, который он всегда сдерживал в себе, который выплёскивался раньше яростью и ненавистью, а не так, как сейчас, как должно было быть всегда. Саске одновременно и боялся, и упивался этим безумным, сильным чувством. Но Итачи спал, и его брат, наконец, опомнился, пришёл в себя и поспешно отодвинулся от него, чувствуя себя внезапно пристыженным и виноватым. Как будто он насильно украл у брата его тепло, объятия и поцелуй. Надо это прекращать. Сейчас не время и не место проявлять свои чувства. Саске пододвинулся выше и мягко прижал к своей груди голову Итачи. Пусть спит. Пусть спит, ведь младший брат не позволит никому нарушить его сон. Он будет его глазами, его ушами, его языком, его телом и его душой. Он будет охранять и защищать его. Он всё сделает ради своего старшего брата. *** «Я сошёл с ума». Саске ещё раз умылся ледяной водой. С намокшей чёлки срывались холодные капли, стекая по щекам. Саске обернулся, покосился на шиноби за своей спиной: его отряд в двадцать выспавшихся человек уже приготовился к патрулированию южных земель, а он один, всё ещё не собравшись с силами и до конца не проснувшись, стоял у бочки с водой, хотя его уже приготовленное оружие лежало рядом на траве. Утро выдалось пасмурным и прохладным. Небо было затянуто серо-белыми облаками, ни единого просвета, даже на горизонте. Саске надел тёплую униформу, жилет, его руки из-за воды были холодными, а голова - тяжёлой и горячей. «Я сошёл с ума», — Саске рывком стряхнул воду с рук, поднял оружие, проверил, прочно ли закреплены ножны его меча, и вернулся к своему отряду. Я сошёл с ума. Я целовал его вчера. И я мог бы пойти на большее, если бы позволили обстоятельства. Саске ощущал себя как будто с похмелья. Ему казалось, что вчера он напился — наверное, вчерашний срыв эмоций действительно опьянил его, если не сказать больше. У Саске болела голова, кружилась, была неясной, мутной, даже быстрый бег и ветер, холодным порывом бьющий в лицо, никак не могли привести его в бодрое расположение духа. Он целовал своего брата, своего Хокаге. Святые силы. Это действительно правда. А ещё правда то, что жить без этого больше невозможно. Саске до сих пор ярко и живо помнил ощущение сухих, мягких, расслабленных и горящих губ спящего Итачи, горький вкус лекарства, который застыл на них. Он до сих пор помнил, каким горячим было его тело, как близко они лежали, как один человек, и Саске ощущал себя единым человеком со своим братом. А ещё он ощущал стыд и вину за то, что сделал всё это тайком, как вор, как чужой человек. Хотя о чём вообще может идти речь, когда он поцеловал родного брата! Должно ли было это случиться? И зачем случилось? И как быть теперь? «Я сошёл с ума», — подкидывая ветки в огонь, под конец дня Саске уже смирился с этой мыслью, принял её как родную и долгожданную. Его отряд мирно спал, а сам Саске сидел у огня, грея руки и ноги. Его голова наконец-то стала ясной как никогда, и тяжесть тоже ушла. Он не думал о том, что они могут наткнуться на врагов, которых полным-полно в этой части леса. Он не думал о том, что всё ещё идёт жестокая война. Он не думал о том, что Наруто сейчас усердно тренируется до крови и пота, чтобы оправдать ожидания Итачи и заслужить прощение его брата. Он не думал сейчас о родителях. Саске думал о губах Итачи и о его волосах, в которые он хотел зарыться пальцами. Он думал о том, что Итачи приехал сюда ради него. И вчерашнее странное, опьяняющее чувство снова возвращалось, и Саске почти со злорадством думал, что счастлив, что сошёл с ума, что это счастье, что он всё-таки сошёл с ума. Но увидеться с братом, взглянуть в его глаза Саске было стыдно — он понял это только тогда, когда на закате уже следующего дня они с отрядом успешно вернулись в лагерь. Там стоял шум, по обрывкам разговоров пробегающих шиноби Саске понял, что его брат вот-вот уедет: Итачи всё-таки с огромными усилиями добился с поддержкой Райкаге и Казекаге мирных переговоров со странами Воды и Земли, и сейчас ехал на долгожданный совет Каге, чтобы раз и, как всем хотелось бы, навсегда прервать разногласия и войны. Саске только скептически вздохнул, услышав это. Никто не переубедит его в том, что войны будут всегда, и мир шиноби останется миром шиноби всегда, и оставалось только надеяться, что мир, выигранный Итачи, растянется хотя бы на несколько десятков лет — это уже будет огромная победа их молодого и сильного Хокаге. Шиноби Конохи любили Итачи, и Саске это знал. Никто не переубедит его в том, что они все хотят, чтобы Хокаге расхлебал всю кашу и пустил их спрятаться под свой подол, но они любили его, и это был неопровержимый факт. А ещё неопровержимый факт был в том, что Саске был счастлив, что его брат наконец-то покинет это место. Он должен был найти и проститься с Итачи перед его отъездом. Но вместо того, чтобы так и сделать, Саске забился в какую-то палатку, пытаясь взять себя в руки. Ему было стыдно. Ему было неприятно посмотреть в глаза Итачи, потому что братская забота не подразумевает то, что её надо вознаграждать поцелуем в губы. И Саске это прекрасно понимал. Если сам он рад тому, что эта безумная тяга к старшему брату окончательно поглотила его, то это ещё не значит, что Итачи обрадуется этой новости. — Капитан, Хокаге-сама просит вас зайти к нему, — сказал какой-то шиноби, нерешительно заглянув в палатку. — Да, — неопределённо сказал Саске, даже не поворачиваясь в сторону того. Оставшись один, он ещё некоторое время собирался с мыслями и самообладанием. Он продумывал досконально всё, что сейчас скажет брату, как войдёт к нему, в какую позу встанет, как поднимет голову, какой будет его походка, как посмотрит, какой тон голоса подойдёт лучше — ведь они ещё так и не помирились после той ссоры. По крайней мере, Итачи, если он спал, не знает, что Саске больше не держит на него зла. А если он всё чувствовал сквозь свой шаткий сон? Кровь тут же ударила Саске в лицо. На самом деле до этой секунды он ни разу не думал об этом, даже не мог предположить, что Итачи чувствовал все те ласки, что Саске вылил на него. Как же тогда себя вести? Что сказать? Может, вообще не прощаться? Может, стоит придумать дело и уйти куда-то? Нет, он не сбежит. Он будет вести себя так, будто ничего не произошло. Да. Ведь он — Учиха Саске. И он знает свой долг. Но Саске так и не успел ничего предпринять. В ту секунду, когда он напряг ногу для шага, в палатку вошёл сам Итачи, а Саске так и замер, словно ступни его приклеились к полу. Итачи стоял в белоснежном одеянии Хокаге. В этой шляпе, в лучах заглянувшего в прореху палатки солнца и в этом белом с красным парадном костюме, спускающемся до земли, он выглядел так величественно и красиво, даже несмотря на то, что один из глаз был закрыт чёрной повязкой, что Саске не был в силах произнести ни единого слова. Он как вкопанный в каком-то странном, нарастающем чувстве смотрел на своего брата, ощущая кипящее в себе вино восхищения: он испытывал это тогда, когда Итачи стал Хокаге, когда брат успешно выполнял миссии, когда он стал капитаном АНБУ в тринадцать лет, когда он уделял Саске время, когда они вчера лежали вместе. Саске едва ли не дрожал от восхищения, хотя он уже сомневался, что только из-за него и оно ли это вообще было всегда. Но с каждым шагом, который Итачи делал навстречу к нему, он всё с большим напряжением ощущал нарастающую дрожь в себе. — Я так и не дождался тебя, — сказал Итачи. Его голос был мягким и очень спокойным, а тонкие губы – о, Саске теперь как никогда помнил, какие они на вкус — губы имели отпечаток лёгкой, почти невидимой улыбки. — Ты уезжаешь? — спросил Саске и сам удивился тому, как глупо прозвучал его вопрос. Ведь он хотел сказать совсем другое, вернее, вообще ничего не хотел говорить. Голос тоже вышел слишком напряжённым, холодным и сиплым, но сил прокашляться не было. — Да, — кивнул Итачи. Чистые чёрные волосы аккуратно обрамляли его лицо, видневшееся из-под огромной шляпы. — Вчера вечером Тсучикаге и Мизукаге согласились на переговоры. Кажется, я добился своего. — Я надеюсь, — выдавил скупую улыбку Саске. Сейчас, стоя перед братом, живым и одетым в одежду Хокаге, Саске не мог даже смотреть в его глаза. Он понимал, что Итачи замечает это, но не мог ничего с собой сделать. Да что это я, разозлился сам на себя Саске. Нет, дело не в том, что произошло два дня назад. Дело не в поцелуе и стыде. Дело не в этом огне в крови. Всё дело в одежде Хокаге, из-за которой Саске внезапно снова стал ощущать себя далёким от своего брата. И этот официально-формальный холод снова злил и раздражал его. — Итачи, — наконец, позвал Саске и посмотрел тому в глаза. Итачи внимательно смотрел на младшего брата, словно всё это время ожидал его оклика. — Наруто раскололся. Я знаю, что ты заставил его шпионить за мной. Что это за фокусы? — Я не заставлял его шпионить, — как ни в чём ни бывало спокойно произнёс Итачи, и Саске в которой раз поразился самообладанию своего брата. — Я знал, что ты не будешь мне рассказывать вещи, которые заставят меня приехать сюда. Поэтому попросил Наруто делать это. — Моё ранение — это та самая вещь, которая могла заставить тебя сюда приехать? — вырвалось у Саске. Итачи странно посмотрел на своего брата долгим, пристальным и внимательным взглядом. Но Саске выдержал его на этот раз. — А почему нет? — ответил Итачи. Саске невольно уловил в его голосе странные нотки, которых прежде ещё никогда не слышал у своего брата, а потому не мог понять, какой смысл заключён в них. — Хокаге не должен думать только о своих родственниках, — с усмешкой сказал Саске, вновь и вновь прокручивая в голове последние слова Итачи. Сердце глухо билось в пятках. Итачи глубоко вздохнул и вдруг с видом усталого человека снял с себя шляпу Хокаге. С грустной усмешкой повертев её в руках как глупую игрушку и посмотрев на неё так, словно видел её впервые, он тихо сказал: — Хокаге, не Хокаге… Я — старший брат. И это то, о чём я должен думать. Саске не знал, что ему ответить на это. Но по глазам Итачи он понял, что отвечать вообще ничего не стоило. Саске безотрывно смотрел на шляпу Хокаге в руках своего брата, а потом осторожно потянулся к ней, взял её из рук Итачи и тоже повертел, осматривая со всех сторон. Старший брат в это время пристально, но в то же время мягко смотрел на Саске. Шляпа Хокаге казалась Саске глупой и смешной сейчас. Он поднял её вверх так, чтобы она закрывала их с братом лица. Секунда, две, три, и когда в Саске что-то достигло своего предела и накренилось, оторвалось, Итачи наклонился к нему и коснулся его губ. Итачи всё ощущал в ту ночь. Слава богу. Саске плотно закрыл глаза, чувствуя, как брат целует его, как его горячее дыхание опаляет его холодное лицо. Он отвечал внезапно спокойно, сдержанно, как будто всё было само собой разумеющимся для них обоих, хотя возможно, что всё так оно и было всегда. Да, всё так оно и было, если Итачи, сам Итачи поцеловал его, если его горячие пальцы лежат сейчас на щеке его младшего брата. Саске шумно вздохнул и прижался ближе, зарываясь носом в тёплые чёрные волосы. Он сошёл с ума. Он готов сходить с ума так всю свою жизнь. — Скоро ты вернёшься домой, — прошептал в его рот Итачи, и Саске ощутил, как дрожат губы старшего брата: дрожат в месяцах волнений и страхов. Теперь Саске знал, что это такое. — И ты тоже, — прошептал он в ответ и улыбнулся. Итачи так же улыбнулся, всё ещё сплетясь в комок со своим младшим братом. — Мне пора, — наконец, спустя минуту сказал Итачи и отодвинулся от Саске, разрывая поцелуй. Их губы были красными и влажными, и младший Учиха улыбался с озорством, лукаво. — Ты — совершенство. Итачи надел шляпу и только щёлкнул брата по лбу в ответ. Они вместе вышли из палатки и, как оказалось, вовремя: отряд АНБУ уже подходил, чтобы объявить Хокаге, что всё готово к его нелёгкой поездке. Они могли увидеть нас, с усмешкой подумал Саске. Они увидели бы, что только я могу целовать своего Хокаге. Что только я владею человеком, владеющим всем миром шиноби. — Что ж, — кивнул Итачи, — пора. Саске поклонился ему. Так и быть, он будет соблюдать формальности. На то формальности и есть формальности, чтобы быть ничем. Хокаге ушёл с отрядом АНБУ, а Саске прищурился на палящее солнце: оно жарило его иссиня-чёрные волосы. Издалека ему помахал из ниоткуда взявшийся Наруто и бегом направился к нему, размахивая руками и о чём-то весело крича: наверное, он жаждал тренировки. Хорошо, будет ему тренировка и не одна. Туда-сюда сновали шиноби Конохи и Суны с радостными лицами: Хокаге-сама и остальные Каге вот-вот принесут им долгожданный мир, и они больше не будут умирать на чужой земле. Саске, с чувством превосходства глядя на всех них, только холодно усмехнулся. Итачи принесёт им в руках мир, которого они хотят, и отдаст его им. Но в первую очередь он, их Хокаге, поехал за ним затем, чтобы принести его к ногам своего единственного младшего брата. «Мне», — с любовью и гордостью подумал Саске, щуря глаза на яркое летнее солнце.