Дело исчезнувшей горничной

Шерлок Холмс Кажется, я донельзя шокировал моего почтенного доктора — и той бесцеремонностью, с которой осматривал тело, и последующими комментариями. Да и помощь его как врача при осмотре не понадобилась, хотя инспектор и выражал поначалу радость по поводу присутствия ещё одного специалиста. Мы молчаливо прогуливались, но доктор мало обращал внимания на красоту молодой зелени и нежнейшие её оттенки. По дороге попалась одинокая скамья — я предложил Уотсону присесть и дать отдых больной ноге. — И всё же, — промолвил он задумчиво, — кое-какие детали мне хотелось бы уточнить. — О, вы ещё раздумываете над этим делом? — спросил я, закрывая глаза и подставляя лицо солнцу. — Довольно трагичная история, вы не находите? — спросил он с упрёком в голосе. — Разумеется, девушку жаль. Она явно пришла на свидание со своим убийцей. Тщательно оделась, причесалась. Я вот всё думаю, были ли у неё перчатки, чтобы уж совсем довершить образ? Да и прогуливались они вполне мирно поначалу — вспомните, мужчина по-рыцарски перенёс её через лужу. — Но что же случилось? Я взглянул на доктора. Вид у него был расстроенный. Я вполне понимал некоторую странность его реакций — в бытность свою студентом он насмотрелся на тела в анатомичке и достаточно занимался вскрытиями, на войне он видел вещи и страшнее, чем задушенная горничная, но в мирной жизни зрелище насильственной смерти вызывало у него ужас и сострадание к жертвам. Тем более сейчас жертвой оказалась молодая и довольно милая девушка. — Мы не можем строить никаких предположений, но убитая чем-то вывела своего любовника из себя. Возможно, он вообще вспыльчив по натуре и склонен к внезапным приступам гнева. Она могла что-то не то сказать ему или потребовать. Может статься, что он не хотел её убивать и просто не рассчитал силу, а потом испугался, но единственное, на что его хватило — это как-то поприличнее пристроить тело. Доктор явно поставил на возможном наличии у меня толики гуманизма жирный крест, судя по выражению его лица. — А как насчёт ваших выводов? Правильно ли я понял некоторые вещи? — спросил он и достал блокнот. Я улыбнулся. — О профессии девушки вы узнали по рукам? — Это скорее общий вывод из совокупности наблюдений, включая перешитую одежду, что было видно по швам на жакете и по слегка укороченной юбке. Чистые и аккуратно остриженные ногти, отсутствие на руках следов или порезов, а также мозолей — при этом она явно работала руками. Но она не печатала на машинке, не работала в магазине, и, кроме того, она воспользовалась дорогими духами хозяйки, но немного переборщила с ними. — А убийца был в перчатках? — Судя по всему — да. Следов от ногтей на коже нет, но пальцы длинные, и даже при наличии перчаток видно, что рука породистая. Тут доктор неожиданно рассмеялся. — О чём вы? — Моя матушка увлекалась хиромантией, — сообщил он, немного смутившись. — Что-то я даже запомнил. Короткий мизинец означает отсутствие чувства юмора и сложности в общении. — Правда? — усмехнулся я. — Так вы наперёд должны знать свою судьбу, доктор. И что же означает длинный мизинец? — Я снял перчатку, свёл пальцы вместе и продемонстрировал доктору свою руку. — Длинный мизинец свидетельствует о красноречии, любопытстве, остроумии — и оно у вас есть, Холмс, не спорьте. И кроме того… — Что? — Такие люди привлекают лиц противоположного пола, — закончил Уотсон, кашлянув. — Боже упаси! Только этого мне не хватало. — Холмс, наверняка многие ваши клиентки в воображении рисуют вас в сияющих доспехах и на белом коне, — усмехнулся доктор. — О да, на Росинанте и с тазом цирюльника вместо шлема, — парировал я. — Но вы-то сражаетесь вовсе не с ветряными мельницами, Холмс, — возразил Уотсон. — И кстати, ваша форма ладони очень подходит вашему характеру. Ваша ладонь — это так называемая ладонь Воздуха. Для таких людей свойственны склонность к анализу, способность к научному мышлению, эксцентричность. — Доктор шутливо погрозил пальцем. — И любовь к свободе. — Мда? — усмехнулся я. — Что ж, приятно слышать, что мы с моей рукой живём в ладах. А ваш тип какой? — неожиданно разговор меня забавлял. — У меня ладонь Огня. Правда, сейчас во мне мало можно заметить любовь к движению и переменам, но азарт ещё остался и любовь к опасностям тоже. Я посмотрел на свою ладонь. — Насколько я помню, это вот — линия жизни. Что-то она у меня коротковата, не находите? — Так вы же смотрите на левую ладонь, а нужно на правую. По левой руке можно сказать только, что в детстве вы не отличались крепким здоровьем. — Это правда. — Я снял перчатку с правой руки. — А вот на правой — линия жизни очень длинная. О, как интересно! — доктор наклонился, разглядывая мою ладонь, но так и не решаясь взять её в свою. — У вас параллельно линии жизни идёт ещё одна. — И что это значит? Я веду двойную жизнь? — А ведь по сути так и есть — вам ведь приходится порой перевоплощаться не то что в простых людей, но даже в бродяг. Помните, как я чуть с лестницы вас не спустил, когда впервые увидел в таком гриме? — Помню, и мне совершенно непонятно, куда в тот момент делось ваше христианское милосердие, доктор? — закурив, я откинулся на спинку скамейки. — Возмущённых криков миссис Хадсон я не слышал и предположил самое худшее. Но так как вы изображали старого бродягу, то я решил ограничиться спуском с лестницы и не взялся за кочергу. — А что вы ещё можете прочитать по моим рукам? — Что касается ума, тут всё ясно — таланты у вас врождённые и вами потом успешно развитые. Но если вдаваться в особые подробности, то есть вещи, которые я пока что в вас не замечал, а как начинающий хиромант, — тут доктор улыбнулся, — я их вижу на ладони. — Например? — Например, у вас есть склонность к романтизму, склонность следовать религиозным учениям, ваша натура страстная, вы много переживаете, но скрываете это — особенно то, что касается сочувствия людям. Также у вас классическая, я бы сказал, картина подавления желаний. — Какого рода? — не сдержался я. — Не обязательно чувственных, хотя ваш бугор Венеры совершенно выдающийся. — Доктор, вы уже увлеклись, — заметил я, надевая перчатку. — Романтизм? Пожалуй, но ведь это можно связать и с артистичностью, верно? Что касается религии, то было время, когда я интересовался различными новомодными в то время трактовками христианства. Особенно в университете. Но потом как-то охладел. Хотя должен сказать, что я с симпатией отношусь к буддизму, а если не вспоминать историю христианской церкви, само учение много сделало для формирования человечества. И по мне уж лучше быть приверженцем теории Ренана, чем вообще отрицать историчность фигуры Христа. — И я совершенно с вами согласен, — сказал Уотсон. — Пройдёмся? Нога у меня отдохнула. — Да, пожалуй. Мы поднялись и отправились дальше. Доктор уже не был так равнодушен к пейзажам. Я не спешил, давая ему возможность без труда приноровиться к моему шагу. Он в задумчивости взял меня под руку — я не возражал. — А вы, я вижу, не совсем скептик и материалист, как полагается медику, — заметил я. — О, какое расхожее и ошибочное мнение, Холмс! Конечно, среди врачей много материалистов и совершенных атеистов, которым подавай орган, содержащий душу, совсем как считали в восемнадцатом столетии, но я не отношусь к таким с симпатией, хотя сам скорее агностик. И всё же мне кажется, что это крайность, когда врач перестаёт смотреть на пациента как на существо ещё и духовное, страдающее, а видит в нём один лишь набор симптомов. Я вот прекрасно понимаю вас, когда вы, осматривая тело жертвы, оперируете только логикой, но я более чем уверен, что когда исследование завершено, вы пожалеете о погибшем человеке, пусть даже в глубине души. Врачу также полагается быть спокойным и невозмутимым, когда оказывает помощь или оперирует, но всё же сострадание к больному в нём должно не иссякать и идти рука об руку с решимостью победить болезнь. Право, одной из заметных черт характера Уотсона было желание видеть в людях самое лучшее. Не скажу, что он был неправ в отношении меня — конечно, я пока не стал холодной и бездушной машиной для логических выкладок. Но наблюдая сегодня за инспектором, я видел в нас нечто общее, и удивительно, как быстро Макдональд заразился профессиональным цинизмом. — Прекрасно сказано, Уотсон, — промолвил я. — Вы упомянули, что ваша семья вернулась в Англию, и отец ваш спустя какое-то время скончался. А где вы жили ранее? — В Австралии. — Да неужели? Признаться, я не замечал в вас ничего, что бы намекало на это. — Столько времени прошло, да мы и не держались за тамошний уклад или привычки, ведь прожили в Австралии совсем недолго. Отец тяжело переносил климат, хотя, работая инженером на крупнейшем золотом прииске в штате Виктория, он очень неплохо заработал. Доктор вдруг остановился и тяжело опёрся о мою руку. — Нога? — Да, немного. — Он огляделся. — Как здесь лучше выйти к главному входу? Мы не стали больше задерживаться в парке. Уотсон немного прибавил шагу, сильнее хромая и подшучивая над собой, что из него вышел бы, в дополнение к хироманту, хороший предсказатель погоды, вот только в Лондоне предсказаниями дождя никого не удивить. До дома мы добрались на первом подвернувшемся кэбе. *** Конечно, я интересовался делом горничной. Алека Макдональда не донимал, но просматривал в газетах объявления о пропаже людей, ведь у девушки могли быть и родственники. Не скажу, что я питал особые надежды обнаружить хоть какую-то мелочь. Инспектор добросовестно явился с докладом на другой день ближе к вечеру — совсем как к начальству. Он оказался умницей, этот инспектор Мак, и сам додумался до того, чтобы опросить кэбменов, снабдив констеблей примерным описанием мужчины, которое я ему дал. Двое кэбменов сообщили, что подвозили похожих седоков между четырьмя и семью часами вечера в воскресенье к воротам Риджентс-парка. А третий сообщил, что забирал похожего мужчину в семь тридцать, и седок очень нервничал. Поиски же девушки пока не дали результатов, так как заявлений о пропаже не поступало. Опрос же по домам грозил растянуться надолго. Уотсон, пока мы разговаривали, возлежал на диване, извинившись за свою ногу. Эти его постоянные боли в последнее время стали для меня идеей фикс. Я понимал его опасения насчёт операции — при неудаче существовал риск вообще остаться инвалидом, но физическая боль, постоянная, необходимость её терпеть — это немногое, что вообще могло меня испугать. Сам я боль переносил стоически, даже равнодушно, но совершенно не мог наблюдать её у других, особенно когда ничего нельзя было сделать. — Что с метками, инспектор? — Инициалы «Р.У.», — ответил Макдональд, попивая бренди. — Роза, Рэйчел… — он пожал плечами. — Что же, если её не начнут искать в течение суток, то я вам советую подойти ещё вот с какой стороны: связаться с агентствами по найму горничных. Даме понадобится замена. — Мистер Холмс, если бы речь шла об убийстве леди, у меня была б возможность задействовать как можно больше людей, а так… — инспектор только руками развёл. — Разве что я могу поговорить с констеблями, которые дежурят в Кенстингтоне — они могли что-то слышать о пропаже горничной. Прислуга наверняка уже судачит. — Шляпку нашли? Доктор оторвался от газеты и посмотрел в нашу сторону. У дивана на полу уже скопилась целая кипа печатных изданий. По собственному почину Уотсон взялся пересматривать объявления. — Да, сэр. Правда, ничего похожего на сумочку. Но шляпка была — и как раз такого тона, что и костюм. Должно быть, досталась ей вместе с нарядом. А вокруг дерева, где её обнаружили, было натоптано, и там-то начинались борозды от каблуков, когда мерзавец тащил бедняжку. — Что же вы шляпу-то не захватили, Макдональд? — упрекнул я инспектора. — Каюсь, сэр, не сообразил. — Ничего. Завтра я загляну в Скотланд-Ярд, если вы не возражаете, конечно. — Ничуть, мистер Холмс. Я переглянулся с доктором. — Что ж, тогда до завтра, инспектор. Проводив нашего гостя, я подошёл к дивану и наклонился, заглядывая в «Дейли телеграф», которую как раз изучал Уотсон. Частные объявления. Я тронул доктора за плечо. — Должен признаться, что вы гений, мой друг, — сказал я. Тот задрал голову и удивлённо посмотрел на меня. — Нельзя было пренебрегать этими объявлениями. Я вскочил и кинулся к столу, где лежал вчерашний номер. Вернувшись к дивану, я уселся на пол, прислонившись к сиденью спиной, и развернул нужную страницу. Мы молча изучали эту дикую мешанину из посланий отвергнутых любовников, объявлений о пропавших, о месте встреч и свиданий. Доктор читал спокойно и не торопясь, а у меня уже в глазах рябило и мозг начинал поскрипывать от такого обилия человеческой глупости. — Боже мой, — простонал я. — Что за люди! — Обычные, Холмс. Самые обычные. — В этом-то и трагедия. — Доктор рассмеялся и, слегка повернувшись, похлопал меня по плечу. — Право же, Уотсон, — продолжал жаловаться я на судьбу, — отдельно это ещё можно выносить, но в таком количестве! — Лучше посмотрите вот на это. Я приподнялся и заглянул в его номер. Палец доктора указывал на небольшое объявление. «Рут, не бойся, я ничего не сделаю и не стану заявлять о пропаже. Каждый может совершить ошибку. Я только хочу быть уверена, что с тобой всё хорошо. Или ответь объявлением в газете, или будь завтра в Кенсингтонском парке, у Мемориала в три часа, напротив Азии». — Думаю, не ошибусь, что уже теплее, — промолвил я. — Вы играли в детстве в «горячо и холодно», Уотсон? — Разумеется. — Тогда наведаемся завтра в парк и понаблюдаем. — Я встал и забрал у доктора газету, направившись к столу, где вырезал объявление. — Рут. Имя подходящее к меткам. Что ж, с утра я поеду в Ярд… — А я? Про меня вы забыли? — Вы хотите присоединиться? Но ведь в три нам надо быть в парке. А как же ваша нога? — Ничего страшного. Но я не хочу пропустить исследование шляпки. — Исследование шляпки. Очаровательно, Уотсон, — улыбнулся я. Доктор решил переместиться в кресло, ворча, что уже отлежал себе бока. Оставалось скоротать время до ужина. — О какой пропаже, интересно, говорится в объявлении? — спросил Уотсон, оторвавшись от своей записной книжки, где делал пометки. — Если это та Рут, которая нам нужна, то, судя по всему, хозяйка не спешит обращаться в полицию, жалея её. Видимо, девушка что-то украла. Или же речь идёт о пропаже самой девушки, — ответил я, раскуривая трубку. — А в чём тогда ошибка? Делающий записи доктор — это одно из тех частых зрелищ, которые доставляли мне немалое удовольствие. Хотя результат его литературных трудов не всегда меня устраивал, но вот процесс — другое дело. Конечно, он не стенографировал диалоги, но память у него была потрясающая. За некоторым приукрашиванием он точно воспроизводил почти все реплики. Сидя за столом, Уотсон сверялся с пометками в записной книжке, потом взгляд его начинал блуждать по каминной полке или обращался к портрету генерала Гордона в костюме командующего китайской армией, который недавно появился в нашей гостиной. Глядя на бравого генерала, а на самом деле видя совсем иные картины, он то хмурился, то улыбался, и когда находил нужную фразу, записывал её сразу набело. — Уотсон, я очень не люблю гадать. Ошибка может быть в чём угодно, даже в том, что она связалась с тем мужчиной. Завтра мы всё узнаем, или же придётся начинать сначала. Но наберитесь терпения. — Вам ли учить меня терпению, Холмс? Кажется, когда дело идёт не так, как нужно, вы даже не пытаетесь скрыть, что нервничаете. — Дорогой друг, в некоторых вещах я совершенно не отличаюсь от простых смертных, — усмехнулся я. — Это же любимое человеческое занятие — учить чему-то, в чём сам ты — полный профан. Или давать советы, в которых сам нуждаешься. Вот только не надо это записывать за мной, — поспешил остановить я доктора, который уже нацелил карандаш на лист блокнота. — Нет, я обязательно запишу, — усмехнулся он себе в усы. — Когда ещё вы отождествите себя с простыми смертными. Право, что-то изменилось после нашей прогулки и «сеанса хиромантии». Кто бы мог подумать, что Уотсон так точно угадает некоторые вещи. Или это простая удача, или он изучил меня намного глубже за время нашего проживания в одной квартире. Я с трудом удержался от того, чтобы бросить взгляд на свой «выдающийся» бугор Венеры, потому что доктор смотрел на меня, а я сам учил его обращать внимание на направление взгляда собеседника.