Дело улыбающейся Евы

―1― Джон Уотсон В начале марта 1882 года Холмс впервые серьёзно заболел ― впервые с тех пор, как мы с ним стали жить под одной крышей. Казалось, его организм стоически выдерживает нагрузки, которые иного свалили бы с ног: и недостаток сна, и неумеренное курение, я уже не говорю о стимуляторах, ― что бояться какой-то простуды? Когда он вернулся с небольшой вылазки, дрожащий и промокший до нитки, я принял все меры, чтобы задавить болезнь в самом зародыше: горячая ванна, питьё, растирания. Холмс заснул, а я прождал час и тоже поднялся к себе, уверенный, что можно спокойно отправляться в объятия Морфея. Во второй половине ночи я проснулся от ощущения, что внизу что-то происходит, надел халат, вышел в коридор и прислушался: до меня донёсся надсадный кашель. Взяв свой врачебный саквояж, я спустился в гостиную. Холмсу стало совсем худо, так что он даже не возмущался, увидев меня в дверях. Кашель не давал заснуть, мучил озноб: мой друг кутался в плед поверх халата и с тоской смотрел на потухший камин. Прибавив света, я приступил к решительным действиям: сунул Холмсу в рот термометр и отправился будить миссис Хадсон, а та ― служанку. Спальню Холмса сначала проветрили, а потом в ней затопили камин ― как и в гостиной, и не углём, чему я решительно воспротивился, а дровами ― нет ничего более раздражающего для больного горла и, не дай бог, лёгких, чем угольная копоть и сажа. Пока служанка возилась с камином в спальне, я проверил температуру: сто один и три ― прилично, но не так страшно. ― Миссис Хадсон, в доме есть мёд? ― спросил я. ― Есть, доктор, конечно. Не беспокойтесь, я знаю, что делать при простуде. Думаю, вы ещё порекомендуете ножную ванну с горчицей? ― осведомилась хозяйка. ― Обязательно. Холмс, до этого молчавший и удивлявший меня своей покладистостью, прохрипел наконец: ― Какая горчица? Причина его молчаливости стала понятна: сказав два слова, он тут же закашлялся. ― Дижонская! ― отрезала миссис Хадсон, обернувшись в дверях гостиной. ― Намажем вас всего. Молчите уж, мистер Холмс! ― Почтенная шотландка перед своим беспокойным постояльцем не пасовала и за словом в карман не лезла. ― В самом деле, лучше помалкивайте, ― промолвил я. ― Кроме того, не вздумайте курить, не занимайтесь самоистязанием. ― Да скорее я займусь… ― начал Холмс, и опять кашель не дал ему договорить. Хлопнула дверь ― это служанка ушла из спальни. ― Ну, полно, полно, мой дорогой, не ворчите. ― Я достал стетоскоп. ― Давайте-ка я вас послушаю. Камин хорошо разгорелся, приятно повеяло теплом. Я помог Холмсу раздеться ― причём сорочку он, расстегнув, упрямо лишь спустил до талии, вызвав у меня усмешку. Сам процесс растянулся: дышать глубоко Холмс не мог, но, кажется, воспаление не пошло дальше трахеи. Завтра при нормальном освещении я собирался осмотреть горло, но судя по хриплому голосу ― оно тоже воспалилось. Решительно толкнув дверь бедром, вошла миссис Хадсон, неся на подносе чай для больного. ― Да будет вам, ― сказала она, заметив краем глаза судорожное движение Холмса, прикрывающегося пледом, ― можно подумать, я мужчин не видела. Так, доктор, напоите его ― и от мёда пусть не отказывается. А я пошла за тазом и горчицей. ― Я не выношу мёд, ― просипел Холмс. ― Даже такой свежий, прозрачный? ― удивился я. ― А какой запах ― просто чудо! ― Что вы со мной… ― кашель, ― как с ребёнком? ― кашель. Я помог ему одеться и набрал в ложку немного мёда. Холмс смотрел на меня так, словно я предлагал ему цикуту. И всё-таки с уговорами, а порой и поглаживаниями, сопровождаемыми его страдальческими вздохами, он справился и с мёдом, и с чаем. Потом пришёл черёд ножных ванн, и в постель Холмс отправился, обливаясь потом. Я уложил его повыше, и хотя кашель беспокоил по-прежнему, но мёд возымел своё снотворное действие, и вскоре мой дорогой пациент задремал. Сам я устроился в гостиной, притащив из спальни подушку и одеяло. ―2― Шерлок Холмс Я не любил болеть даже в детстве, ничего особо приятного в том не видя. Совсем ранние свои годы я не помню, а позже, уже после смерти матушки, случись мне простудиться, я слышал заключение отца, что раз ребёнок не при смерти, нечего и беспокоиться, и вообще это дело домашнего врача; и суровое мнение няньки, а потом и гувернантки, что будущий джентльмен должен стойко переносить небольшие недомогания. Вчерашняя простуда случилась особенно некстати: она лишила меня возможности проконтролировать действия полиции, и кто знает, как теперь проведут арест? Оставалось надеяться, что Лестрейд на что-то всё же годен. Я проснулся раньше, чем обычно, и мне бы даже не помешал храп, доносящийся из гостиной, но стоило повозиться в постели, как накопившаяся за ночь мокрота вызвала приступ кашля. Уотсон тут же проснулся, заглянул ко мне, пробормотал что-то спросонья и вышел, слегка пошатываясь, через вторую дверь спальни. Какой же он был растрёпанный и трогательный ― я не удержался от улыбки, невзирая на наждак в горле и боль за грудиной. Мой доктор вскоре вернулся с банкой, позаимствованной на кухне, и вручил мне в качестве плевательницы. Я кое-как откашлялся, и он тут же сунул мне в рот термометр. Не скажу, что я чувствовал себя хуже, чем вчера, но Уотсон почему-то хмурился, глядя на показания. Начинался длинный и утомительный день ― хоть немного утешило, что мне разрешили принять горячую ванну да днём удалось поспать часа два. Обычно сон я считаю пустой тратой времени, но сейчас он был средством это самое время убить. А мой доктор и миссис Хадсон, два заговорщика, кажется, решили уморить меня ― так настойчиво взялись за лечение. Я категорически отказался от камфарного масла, поэтому наша уважаемая хозяйка снабдила Уотсона гусиным жиром ― совершенное изуверство, на мой взгляд. Самое ужасное, что я не мог не обращать внимания на болезнь ― бог с ними с разговорами, но и мне необходимо изредка спать. Уже к концу вторых суток я стал приставать к Уотсону с просьбами о лаудануме, однако доктор, видимо, считал меня человеком неблагонадёжным и подверженным пороку. Заснул я поздно, проспал с утра больше положенного, и пробуждение моё сопровождалось тихим раздражённым разговором в гостиной. Мой доктор кого-то отчитывал, и когда я расслышал собеседника, то невольно воскликнул радостно, забыв о том, что нахожусь в постели: ― Мак! Какие новости? ― Моя ретивость тут же оказалась наказанной ― я закашлялся. ― Вот! Я же говорил! ― Уотсон возмущённо возвысил голос. Макдональд виноватым тоном пробормотал что-то. ― Зайдите сюда! ― пролаял я. Инспектор осторожно заглянул в спальню ― я подбодрил его: ― Проходите, не бойтесь, это не инфлюэнца. Уотсон, уже полностью одетый, появившись следом, только возвёл глаза к потолку и принёс инспектору стул. Сам же он сел ближе ко мне, кажется, намереваясь разогнать нас, если потребуется. ― У вас какое-то дело? ― спросил я Макдональда. ― Утром в Темзе у Воксхолл-бридж… ― С какой стороны Темзы? ― перебил я. ― У южного конца моста, ― уточнил инспектор, ― найдено тело девушки лет восемнадцати. Труп не утонул ― там много лодочных причалов и юбка утопленницы зацепилась за торчащий гвоздь. Труп совсем свежий, пробыл в воде недолго. ― Тогда почему вы называете девушку утопленницей? ― Простите, конечно, она не утопленница ― это и по лицу видно. ― То есть? ― не удержался Уотсон. ― У неё на губах застыла мечтательная, я бы сказал, улыбка. ― Вскрытие уже проводилось? ― спросил я. ― Да, в лёгких нет воды. Девушка попала в воду, уже будучи мёртвой. ― Содержимое желудка? ― спокойно осведомился Уотсон, чем вызвал изменение цвета лица у инспектора ― тот ещё не привык к мертвецам и моргам. ― Врач определённо утверждает, что девушка поздно ужинала, ела курицу и какие-то фрукты. Это, конечно, не бедняцкое меню, да и барышня хотя не из богатых, но одета прилично ― платье, пусть не из слишком дорогой ткани, но сшито по моде. Бархатное пальто тоже не новое, но добротное, как и обувь, и нижнее бельё, ― инспектор запнулся. ― В ушах у девушки вдеты серьги, к платью приколота брошь с чьей-то прядкой волос, на оборотной стороне броши гравировка ― «Любимой Еве». Увы, мистер Холмс, я не знал, что вы больны, иначе бы хоть брошь захватил с собой. ― Что касается броши и одежды, ― начал я, но меня скрутил такой кашель, что Мак ретировался из спальни. ― Уотсон, вы же знаете… ― еле добавил я, так и не произнеся всю фразу вслух, но мой добрый доктор понял. ― Поехать с инспектором? ― спросил он с видом покорности судьбе. ― Да, и взгляните на покойницу. Думаю, что вскрытие там вряд ли могло дать что-то ещё, но вы всё же опишите мне её «мечтательную» улыбку ― вдруг наш инспектор склонен к поэтическим преувеличениям. ― Боюсь, пока я давал доктору указания, Макдональд уже устал ждать в гостиной. ― Да я понимаю, что от меня требуется. И привезти сюда одежду девушки и брошь? Если у инспектора получится их на время позаимствовать? Я только кивнул. ― Пока меня не будет, позавтракайте! ― Потом… с вами. Уотсон сжал моё плечо, наклонился и поцеловал в висок. Замерев, прикоснулся губами ко лбу. ― Скажу миссис Хадсон, чтобы принесла вам градусник… ― У меня нет температуры. ― Вот и проверим. Ваша баночка тут, ― он указал на пол у кровати, ― чистая. ― Идите, идите, ― я мягко подтолкнул Уотсона в сторону двери. Болезнь делала меня излишне сентиментальным ― даже больше, чем обычно, с тех пор, как мы с Уотсоном сошлись. ―3― Джон Уотсон Тело девушки увезли в один из моргов Ист-Энда. Любой морг производит угнетающее впечатление, а подобные места и подавно, но вот тамошний хирург по фамилии Томсон оказался толковым малым, непонятно почему работающим здесь, а не при каком-нибудь госпитале. По молодости лет, впрочем, многие бывают энтузиастами. Я полюбовался на его работу ― в моих словах нет иронии, он выжал из исследования тела всё возможное. К рассказанному инспектором доктор добавил, что покойная уже не была девицей, и довольно давно, но не беременела. Что касается улыбки, о которой говорил Макдональд, то мне не приходилось видеть ещё такое выражение на лице мертвеца. Девушка, казалось, спала и видела чудесный сон. Был бы я газетчиком, я бы придумал ей какое-нибудь запоминающееся прозвание вроде «Моны Евы» или «спящей красавицы». Пока я общался с коллегой, инспектор предпринял все шаги, чтобы изъять на время вещи покойной и привезти их Холмсу. Когда мы выходили из морга, я вдруг почувствовал чей-то пристальный взгляд. Обернувшись, я заметил мужчину ― молодого и довольно красивого, хотя вид его был нездоровым, а глаза почти безумными. Он тут же попятился и скрылся за углом здания. Но мало ли кто ошивается у моргов… Меня больше волновало, в каком состоянии я застану Холмса, который явно намеревался работать, пусть и при моём содействии. Увы, он встал с постели и сидел в кресле у растопленного камина, закутавшись в плед и умирая от скуки. Миссис Хадсон ещё в передней на мой короткий вопрос «жар?» ответила отрицательно. И, конечно, температура сменилась у Холмса вялостью и сонливостью. Но, увидев нас, он немного оживился и сразу потребовал у меня отчёт, а потом ― свою лупу. В первую очередь мой друг заинтересовался брошью. Он внимательно осмотрел её со всех сторон, потом открыл стеклянное окошко и пинцетом извлёк пару волосков. ― Волосы, несомненно, мужские. Романтичный молодой человек, ― хрипло промолвил Холмс, опустив лупу. ― Волос гладкий, блестящий, не ломкий, концы не секутся ― думаю, что юноша не жаловался на здоровье. ― Молодой? ― переспросил инспектор. ― Я сомневаюсь, что зрелый мужчина стал бы дарить пряди своих волос барышне. Возможно, что они даже обменялись одинаковыми подношениями. Брошь совсем новая, гравировка свежая. Так что роман у покойной случился совсем недавно. Теперь посмотрим одежду. Я стал передавать Холмсу вещи девушки, начиная с платья. ― Сшито на заказ год или два тому назад, по модному журналу, опытной портнихой. А вот корсет мисс Ева купила в Лондоне ― и это дорогая вещь, так что, инспектор, число магазинов, где девушка могла его купить, ограничено. Может быть, вы что-то добавите уже и сами? Макдональд нахмурился. ― Предположу, что покойная приехала в Лондон из провинции, но семья её живёт или ещё год назад жила в достатке. ― Я бы предположил, что мать девушки умерла, ― сказал Холмс. ― Она осталась, видимо, с отчимом ― сомневаюсь, что родной отец отпустил бы дочь одну в столицу. Уотсон, что вы можете сказать о роде её занятий? ― Она не была проституткой, если вы об этом. Но, судя по недавно появившемуся любовнику, снабжавшему её деньгами, не брезговала положением содержанки. ― Молодой человек считал своим долгом давать ей деньги, но вряд ли считал простой содержанкой, ― поправил Холмс. ― Вспомните надпись на броши. ― Хорошо, допустим, ― вмешался Макдональд. ― Значит, у неё был какой-то заработок? ― Руками она не работала, ― заметил я. ― Может, гувернантка? Роман со старшим сыном хозяев? Хотя нет, пожалуй… Служанка бы заметила новый корсет, пошли бы толки. ― Гувернанткам не положено так наряжаться, ― кивнул Холмс. ― Мак, какие у вас предположения? ― А может быть, богема? ― Возможно, ― улыбнулся Холмс, а я почувствовал нечто вроде ревности — я уже не впервые замечал, как он расположен к инспектору. Конечно, моя ревность относилась к тому факту, что Мак догадался о чём-то раньше меня. Воодушевлённый похвалой инспектор просиял. ― Дружище, помните, как мы пытались поймать Джефферсона Хоупа на живца? ― спросил Холмс. ― Ещё бы! ― рассмеялся я. ― А я читал, ― усмехнулся Мак. ― Это был очень смешной момент в повести, доктор. Кажется, я понимаю ваш намёк, мистер Холмс, ― насчёт брошки. ― Как с тем, давнишним нашим делом, это вряд ли что-то даст, но лучше использовать любой шанс. Дайте объявление в газету ― укажите почтовый адрес до востребования. У вас найдётся какой-нибудь надёжный человек, которому бы вы могли поручить следить за почтовым отделением и справляться о возможном ответе? ― Найдётся, ― кивнул Мак. ― И кого мы ожидаем по объявлению? ― поинтересовался я. ― Если любовник ни при чём, то он не сегодня-завтра обнаружит пропажу девушки и встревожится. Объявление, конечно, его заинтересует. Возможно, обратится кто-нибудь из подруг Евы, если у неё такие были. Я записываю речь Холмса гладко, как бы она звучала, будь он здоров, но не стоит забывать, что говорил он с трудом, хотя настроение заметно улучшилось. Макдональд и сам понимал, что пора уже и честь знать. Он клятвенно обещал держать Холмса в курсе дела ― думаю, ему было легко клясться, чувствуя такую поддержку. А мне, выходит, предназначалась роль глаз и ушей Холмса, раз уж он не мог лично присутствовать в нужных местах. Когда инспектор, забрав вещи, ушёл, я первый делом согрел в бульотке воду и заварил для Холмса чай. ― Закурить бы, ― просяще промолвил он. ― Кашель вам ещё не надоел? ― Я не думал, что вы такой тиран, Уотсон. ― Я не тиран, мне просто жалко ваше горло, ― пожал я плечами. ― Попробуйте покурить трубку, если уж настолько тяжко без табака. ― Мне так лучше думается, вы же знаете. ― А есть над чем размышлять? Считаете, что Мак не справится один? Я набил Холмсу трубку, но сам решил подымить попозже. Хватило бы и ужасного дыма от того сорта табака, что он курил. ― Может быть, и справится, но мне нужно чем-то занять мозг. ― Лечитесь и не отлынивайте ― выздоровеете скорее и сможете работать. Подойдя к креслу, я вручил ему трубку и погладил по плечу. Он тихо вздохнул и привалился ко мне. ― Ну что вы, не унывайте, ― подбодрил я. ― Я не унываю, а самым беспардонным образом напрашиваюсь… ― он запнулся, ― на ласку. ― Это так ужасно? ― улыбнулся я, придвигая стул и садясь рядом. Холмс опустил руку с пока что не зажжённой трубкой на колено. Я поцеловал его в щёку, в висок, в уголок рта. ― Я не привык, чтобы обо мне заботились, ― промолвил он тихо. ― Привыкайте, ― шепнул я. ― Милый мой доктор, ― Холмс прижался на мгновение щекой к моей, но потом решил, видимо, что нежностей достаточно. ― Подайте мне спички, пожалуйста. О нет, не надо отодвигать стул. Дым ведь не смутит вас? ― Ничуть. Так что вы думаете об этом деле? Холмс раскурил трубку, и, кажется, она не пошла ему впрок. ― А вы сами попробуйте изложить события, как их видите, ― сказал он придушенно. ― А я поправлю. ― Он закрыл глаза и откинулся на спинку кресла, но упрямо продолжал дымить. ― Попробую собрать воедино то, что вы с инспектором предположили. Девушка по имени Ева… ― На платке была метка «E.W.», ― добавил Холмс. ― Хорошо… Ева приехала в Лондон из провинции или из пригорода столицы ― возможно, её тянуло на сцену. Она могла петь или считала, что обладает драматическим талантом. Нельзя исключить, что ей удалось устроиться в какой-нибудь театр или мюзик-холл ― на незначительное место, но всё же некий молодой человек с деньгами её там разглядел. ― Возможно… ― Родня разыскивать её не будет, разумеется. Остаётся надеяться, что кто-то откликнется на объявление, а ещё служащие магазина могут что-нибудь сообщить. ― Причина смерти? Как вы её видите? ― Мне кажется, девушку отравили каким-то опиатом. Я бы не исключал лауданум ― легко купить, вызывает в определённых дозах приятные экстатические состояния, галлюцинации. ― Если бы тело сбросили с моста, оно бы утонуло и всплыло потом в ужасном состоянии. А так оно пробыло в воде недолго ― всего пару-тройку часов. Тело опустили в воду недалеко от берега и рассчитывали, видимо, что течение унесёт его подальше, но юбка зацепилась. Человек, сделавший это, быстро ушёл и поэтому не видел, что произошло с трупом. Это может означать его страх, он хотел поскорее покончить со всем и скрыться… И тут курение и длинная фраза сделали своё дело. Приступ был ужасным, со спазмами, и мне пришлось отвести Холмса в туалетную комнату. Казалось, что его сейчас вырвет, но ему удалось, наконец, выплюнуть большой ком мокроты. Я остановил его попытку нажать на рычаг и проверил, какого она цвета, и только потом смыл. ― Вы были правы, курить не стоило. ― Холмс тяжело опёрся о моё плечо. ― В постель немедленно! ― Не сердитесь, иду. Бедняга, ему предстояло провести без дела весь длинный день. Он даже поговорить со мной не мог. Зная его натуру, я только сочувствовал моему дорогому пациенту. ― Даже не знаю, чем вас развлечь, ― сказал я, поправляя ему одеяло, когда он, наконец, улёгся. ― Для начала вы позавтракаете. Вы совсем забыли о еде. ― Ох, и правда… А вы сами? Вы завтракали? ― Да. ― Я ведь проверю. ― Поэтому я так спокойно отвечаю, ― усмехнулся он. ― А потом? Может, почитать вам? Он скорчил унылую мину, задумался, а вдруг спросил, улыбнувшись: ― Я видел, вы писали что-то, Уотсон. Это не о пропавшем ли племяннике миссис Митчелл? ― Решил записать ― вдруг когда-нибудь получится опубликовать? ― Холмс строго следил за тем, какие дела я выбираю для рассказов, и дело пропавшего племянника ещё не исчерпало свой срок давности. ― Почитайте мне, ― неожиданно попросил он. ― Но я не закончил. ― Так садитесь и пишите. Только после завтрака. И читайте мне фрагменты. Я рассмеялся. ― А вы будете критиковать? ― Обязательно. ― Но в этом что-то есть! ― одобрил я идею. ― Тогда я потребую свой завтрак, и мы приступим.