Старый чердак

Старые половицы скрипят под ногами. Сергей морщится, прислушиваясь к этому звуку, к звуку подвывающего ветра между стропилами, к тому, как стучит о раму дверная створка. Где-то наверху, между крышей и балками, сидят голуби — их слышно. Шелестят их крылья, они курлычут, переговариваясь друг с другом. Можно замереть, прислушаться, и тогда, кажется, эта не-тишина хлынет со всех сторон, окружая и обволакивая. На старом чердаке пыльно и темно. Разумовский передвигается по нему медленно, не торопясь, словно думая, что один неверный шаг, и из-за вещей, из-за старой мебели выглянет чудовище. Сколько их может прятаться тут? Он не знает или, возможно, уже и не помнит. Чудовища остались в детстве, под кроватью детского дома, в шкафчике с наклейкой в виде жирафа, под черной лестницей и на полках в чулане. У единственного чудовища, которое помнит Сергей, есть крылья. У него когти, рыжие глаза и лицо самого Разумовского — до боли знакомое из отражения в зеркале. Тут тоже есть зеркало: высокое, в полный рост. На нем пыль, и оттого оно кажется мутным. Оно в кремовой раме, но цвет давно поблек: возможно, от времени, возможно, от копоти. Разумовский готов поклясться, что если присмотреться, то на одном из нижних уголков найдется трещина — откуда он это помнит? Сергей трясет головой, но воспоминания не проходят. Напротив, кажется, на чердаке становится светлее, и теперь он может рассмотреть и другие вещи, которые смутно кажутся знакомыми. Там, на стене, в перекосившейся раме, фотография, на столике — детская книга со сказками, а рядом с ней карандаши и бумага, около окна кресло, а на нем плед — в темную клетку, но цвет невозможно разобрать. Каким-то внутренним чутьем Разумовский знает, что тот красный. Он окидывает все это быстрым взглядом и снова возвращает его к зеркалу — чтобы вздрогнуть. Оттуда, из-за мутной глади, на него смотрят яркие янтарные глаза, полные насмешки. Сергей делает шаг назад, ему хочется уйти, он ощущает себя в ловушке, из которой так просто не выбраться. Уходить попросту некуда. Кому может прийти в голову придумать чердак без дверей? Только ему самому. Отражение напротив молчит. Оно тянет руку, касается той стороны зеркала и стучит по нему когтями. Губы беззвучно шепчут: позови. И, вопреки здравому смыслу, Разумовский зовет. Он говорит: — Птица. И Птица шагает навстречу. Гладь зеркала, словно поток водопада, обтекает его, но не делает мокрым. Птица перешагивает раму снизу, и Сергею хочется закричать на него — он молчит. Разумовский ощущает, как нервно дрожат его пальцы, как мурашки идут по спине, вдоль позвоночника. Он знает — это не страх. Страха нет, он остался позади, полузабытый и блеклый. Он, кажется, и сам не знает названия для того чувства, которое пришло на смену, но оно к лучшему. — Я все ждал, когда же ты придешь, — говорит Птица. Голос у него низкий, гораздо ниже, чем у самого Сергея, и более хриплый. Он звучит приятно и плавно, словно кожи касается бархатная ткань. Птица отходит от зеркала, проводит пальцами по пыльной столешнице, оставляя на ней след, и лакированное дерево издает отвратительный скрип под его когтями. Разумовский морщится, и его передергивает: от самого звука и от воспоминаний о том, как когда-то, когда он был еще школьником, одноклассники любили с нажимом водить острой стороной циркуля по грифельной доске. — А должен был? — Спрашивает, наконец, Сергей. Он поворачивается вокруг своей оси, следя за Птицей, а тот смотрит через плечо и поднимает брови. Удивлен? — Должен. Рано или поздно, — отвечает он. Собственные, но чужие, его, сергеевы губы, изгибаются в усмешке. — В конце концов, не могу же я вечно охранять твои воспоминания. Разумовский не понимает. Он наклоняет голову, прикусывает нижнюю губу, морщится — все еще не понимает. Птица же молчит, замерев словно восковая фигура, а не живое существо. Впрочем, можно ли назвать его так? Порождение разума — и с большой, и с маленькой буквы, не больше. — Я не понимаю, — наконец, честно говорит Сергей. Птица делает шаг к нему, на его лицо падает тень, и он оказывается близко, слишком близко. Глаза в глаза — контакт более близкий, чем можно себе представить. Разумовскому хочется протянуть руку и положить ее на птичью грудь — убедиться, что тот дышит. Он ведь и правда дышит — как живой. Сергей чувствует легкое дыхание на своем лице. Это кажется странным, иррациональным, неправильным. — Не понимаешь что? Почему не можешь вспомнить лица родителей? Что не знаешь о том, как оказался один? Не помнишь, откуда взялся я и почему тебя так и не забрали из детского дома? — Голос Птицы звучит насмешливо. Что ж, Разумовский уже привык к этому. Он слушает и, кажется, совершенно не осознавая, что делает, все-таки тянется рукой, чтобы положить ее на грудь Птицы. Тот хмыкает и позволяет, пусть тут же и перехватывая ее за запястье: птичья хватка крепкая и хищная, острые когти впиваются в кожу, сильные пальцы пережимают руку. — Неужели тебе не хватает мозгов, чтобы сложить два и два? Сергей трясет головой. Нет, нет, нет! Не хочет он ничего знать. Он дергает руку на себя, пытаясь забрать ее, но выходит только хуже: чтобы Птица и отпустил так просто? Напротив, когти очерчивают сине-зеленую вену на внутренней стороне руки, царапают вдоль нее, а потом сжимаются руку с новой силой. — Да отпусти же ты! — Кидает Разумовский. Дергается, вьется ужом, замахивается, чтобы ударить второй рукой. — Не хочу я ничего знать! Птица упрям. Птица умен. Птица легко уворачивается, не отпуская руки, а потом тянет за нее к себе. А от себя — толкает в кресло. Со старого пледа поднимается целое облако пыли, и Сергей закашливается, отплевываясь от него. Птица же тянется к какой-то из полок на стене, снимает с нее книгу, сдувает пыль с обложки. Потом обходит кресло, встает позади, и, положив книгу — фотоальбом — на колени Разумовскому, сжимает пальцами его плечи. — Открой. Сергей качает головой. — Открой его, — повторяет Птица. Теперь его голос звучит над самым ухом: горячо и громко, несмотря на то, что он шепчет. — Сейчас же. Трудно отказать, когда кто-то настойчив. Еще более трудно — когда чьи-то когти рядом с твоей шеей играют с прядями волос. Альбом открывается легко. На первой странице всего один снимок: мужчина и женщина, улыбаются, обнимая друг друга. Кажется, там осень — на ней какой-то цветной берет, а рыжие волосы кажутся очень яркими в солнечном свете. Сергей вздрагивает и ведет пальцем по глянцу фотографии: женщина улыбается так широко и счастливо, с такой нежностью смотрит на мужчину рядом, что у Разумовского щемит где-то в сердце. — Листай дальше, — говорит Птица. А когда Сергей медлит, сам перегибается через него, поддевая когтем лист альбома. Он задевает щеку Разумовского волосами, и тому приходится замереть, задержав дыхание — от волос пахнет перьями, солнцем и пылью. Дальше — два листа, две фотографии друг за другом. Снова рыжая женщина и темноволосый мужчина. Снова они улыбаются, только, но втором снимке у нее явно выступает округлый живот — беременна. Дальше Сергей листает уже сам, хотя Птица и не спешит отстраниться. Он следит, сощурив глаза, и, пусть Разумовский и не видит этого, но, кажется, почти физически ощущает его взгляд. Мужчина, женщина, двое мальчиков на руках: оба рыжие, почти одинаковые. Теперь уже Разумовский ловит себя на том, что жадно рассматривает снимки. Он тянет один из них, с двумя мальчишками, играющими в снежки, из уголков альбома, переворачивает и находит надпись: «С. и С., 5 лет». Глупая старая привычка — рыжая женщина всегда подписывала фотографии. Сергей отлично чувствует вздох Птицы позади себя. Хочет спросить: «Что с тобой?», но не решается. Задать вопрос означает проявить беспокойство. Готов ли Разумовский на это? Сейчас — еще нет. Фотографий оказывается много. Там те же мальчики, счастливые, кажется, неразлучные. Сергей листает страницы, смотрит на снимки не может найти ни одного, где они бы отдельно друг от друга. Снимки заканчиваются, но альбом не заполнен. Последняя фотография одинока на целом развороте. На ней только один мальчик, но уже более взрослый. Сколько ему лет? Семь? Восемь? Глаза усталые и опухшие, губы искривлены так, словно он сейчас расплачется, но слез пока еще нет. Разумовский дергается. Сжимает губы в тонкую линию, и альбом с грохотом падает на пол, поднимая пыль с половиц вверх. — Это ты? Второй мальчик? — Спрашивает он. Поворачивает голову, смотрит на Птицу внимательно, из-под блекло-рыжих ресниц. — Что случилось? Птица усмехается. Он медленно пожимает плечами, обходит кресло, его рука с длинными когтями скользит по спинке вниз, до подлокотника, и он замирает сбоку, наклоняясь к Сергею. — Однажды к нашей матери явился мужчина. С гадкой улыбкой и злыми глазами, — продолжает Птица. Он поднимает руку, то, который не опирается о подлокотник кресла и касается кончиками пальцев лица Сергея. Тот хочет отшатнуться, но не может, словно кролик, завороженный взглядом змеи. — Они говорили о нас, но я слышал только обрывок, по которому и понял это. Мама захлопнула дверь нашей комнаты у меня перед носом, а потом и выгнала этого мужчину, ругаясь. Птица мгновение молчит, словно думая о том, как продолжить. — Когда он уходил, я приоткрыл дверь и смотрел через щелку. Он прошел мимо, кинул на меня взгляд, и меня передернуло. В голове зазвучал четкий мужской голос: «Плохо, когда одна душа разделяется на два тела, еще хуже, когда в одном теле оказываются две души», — Птица хмыкает. Словно не замечая, что он делает, он проводит когтем по щеке Сергея, и тот дергается — острый кончик легко взрезает кожу. — Мне было всего шесть лет, и я ничего не понял. Разумовский сцепляет челюсть так, что на скулах выступают желваки. Он понимает. — Тебя хотели забрать еще тогда. Они, кажется, с самого дня твоего рождения знали о том, кто ты, и когда эти людей — или нелюди — пришли еще раз, их было больше. Они хотели, чтобы родители отдали тебя, но они отказались. — Птица морщится. Ему, кажется, неприятно об этом говорить. Сергей видит, но не знает, как ему помочь. Попросить не продолжать? — Потом был пожар, и я задохнулся от дыма. Наша мать не смогла отпустить меня. И мне пришлось остаться с тобой — она привязала меня к тебе. Она ведь была ведьмой. Очень сильной. Разумовскому хочется что-то сказать. Он открывает рот, но почему-то молчит. Что-то теплое течет по щеке, и он думает, что это капля крови из пореза, оставленного когтями Птицы. Поднимает руку, слепо касается кожи, смазывая влагу, смотрит на пальцы — алого нет. Плачет? — О, и ты распустил сопли, — говорит Птица. Уже спокойнее — как отрезает. — Ничего грустного в этом нет, Сережа. Знаешь, зачем я тебе это, наконец, рассказал? — Нет, — отзывается, наконец, Сергей. Собственный голос звучит чужим, воспоминания возвращаются — перед глазами картинки из прошлого. — Просто потому что ты бездарно тратишь не только свою жизнь, но и мою, — тихо фыркает Птица. — У тебя, по вине случая, их сразу две в одной, и ты в ответе за обе. Так что… Ты должен вернуться. Забвение ли? Забвения не существует, ты его придумал. Вернись и выгони эту мразь из нашего тела. Разумовский смотрит долго. Он прищуривается, набирает полные легкие пыльного воздуха, вспоминая что произошло: игру, Грома, тюрьму, а потом и проклятого божка. Думает: не смогу. Думает: у меня не хватит сил. А потом приходит осознание того, что Кутх убил Птицу. Убил — Птица здесь. Значит, не все так просто? Чтобы решиться хватает секунды. Сергей медленно кивает, и Птица, кажется доволен им, впервые за долгое время. Он попробует.