Иллюзорные взмахи крыла

Ехать в такси, нестерпимо пахнущем чем-то до ужаса приторным, будто бы липнущем к платью, пятнающем его, с пространственно разглагольствующим водителем, от которого уже смутно начинает болеть голова, в одежде, настолько непривычной, что хочется вернуться домой и переодеться, с высокой причёской, заколки в которой болезненно впиваются в голову, — это абсолютно ужасно; даже путешествие на верблюдах через пустыню пусть и было далеко от идеала, совсем не напоминало тот медовый месяц, что так старательно представляло сознание, но всё же было куда лучше, чем то, что происходит сейчас. У Татьяны Леопольдовны Гроттер, обладательницы миллионов, талантливой писательницы, известной по всему миру, журналистки, со дня на день готовой получить премию за лучшие статьи, в очередной раз дёргается глаз, а желание ударить назойливого шофёра возрастает от минуты к минуте. Она с такой ненавистью, смутно проглядывающейся в глубине ярко-зелёных, даже изумрудных глаз, глядит на переднее кресло, что, обернись сейчас водитель, он бы мгновенно замолчал и предпочёл куда-нибудь подальше спрятаться; но, к сожалению, он не оборачивался, даже не замечал того, что его пассажир ни разу после того, как села в машину, не открыла рот: кажется, его всё устраивало. Он сидит в расслабленной позе, лениво поворачивает руль, скользя по проезжающим мимо автомобилям с такой вальяжной важностью, словно хозяева этих автомобилей есть рабы, не достойные его мизинца; он изредка щегольски приглаживает волосы, и без того идеально прилизанные, почти кокетливо, будто барышня, поглядывает в зеркало. Глаз дёргается ещё раз. Татьяна Леопольдовна Гроттер никогда не обладала ангельским терпением, о чём ей с завидным постоянством пытаются напомнить родственники её мужа, явно терпеть её не могущие; теперь же, когда она ехала на самое феноменальное представление, в то самое таинственное здание, каким-то чудом загоревшееся тринадцать лет назад, для той самой статьи, что приблизит её к получению той самой награды, она и вовсе потеряла всякий намёк на терпение. Она с беспокойством следит за стрелкой, с неумолимой точностью отсчитывающей время на её часах, и искренне надеется, что не опоздает: её предупредили, что её могут не пустить даже в холл отеля, если она не появится там в нужный час. Она в который раз бросает разозлённый взгляд на водителя, явно не торопящегося и начавшего интересный лишь ему разговор о бирже труда, и искренне желает, чтобы эта самая биржа труда вскоре лично его приютила. Чёртов глаз опять дёргается, что отражается в стекле автомобиля, и Татьяна невольно смотрит на своё отражение, в который раз мысленно аплодируя вкусу своей подруги. Стоит, однако, признать, что Анна Склепова не зря считается одним из самых модных модельеров во всём мире: то платье, которое она лично создала и подарила Татьяне, было потрясающим и невероятно по цвету подходило глазам. Тёмно-зелёное, с причудливой изумрудной вышивкой, бежавшей от лифа к подолу, оно гармонировало с простым, без лишних вычурных деталей, ожерельем, а белоснежные перчатки, оттенявшие смуглость кожи, сочетались с такими же белыми полусапожками, на которых, если приподнять подол, завораживающе сверкали два изумруда. Татьяна никогда не любила платья, с самого детства, когда ей её мать, Софья Андреевна Гроттер, предлагала их надевать постоянно, аргументируя это тем, что «любимой доченьке» «это невероятно идёт», она неизменно отказывалась; по пальцам можно было пересчитать те случаи, когда она соглашалась изменить своим привычкам, и сейчас был именно такой случай. К сожалению, на представление лучших иллюзионистов мира в отель и одновременно театр нужно было надевать нечто изысканное и дорогостоящее, причём, если вы женского пола, вам бы никто не позволил явиться в костюме, нет — именно в платье, причём желательно — хотя, как Татьяна поняла, обязательно — прийти в маске. Маска, к слову, действительно есть. Она аккуратно лежит на плотно сдвинутых коленях, придерживаемая рукою, и изумруд броско горит, окружённый салатового цвета перьями; вокруг прорезей маски пробегают две ленты, переплетающиеся между собой на манер змей и, чудится, готовых схватить друг друга за хвост; маленькая палочка, приделанная к маске и необходимая для того, чтобы её держать, была такого же однотонного зелёного цвета. Татьяна с шумом выдыхает, мысленно прося себя сдержаться. Сегодня очень важный и ответственный для неё день, и нет необходимости — убеждает она себя — ссориться со всякими назойливыми личностями, до которых ей, к тому же, нет никакого дела; её ждёт, пожалуй, самое захватывающее представление из всех, на которых она бывала, и нужно будет написать статью об этом, попутно расспросив хозяина отеля-театра о том давнем пожаре. Прошло тринадцать лет, но никто не знает, что случилось тогда, в августе 2003, когда во время первого конкурса на звание лучшего иллюзиониста в мире вспыхнула портьера и пламя перекинулось на ковёр. Всё здание загорелось в считанные мгновения, его долгое время не удавалось потушить, до такой степени сильным был огонь; многих не удалось найти под завалами в минуты рухнувшего строения, а тех, кого нашли, поначалу не могли опознать: языки пламени сделали тела совершенно не узнаваемыми. Погибли все члены жюри, все зрители, все участники, причём также подающий надежды иллюзионист, лишь недавно на тот момент заявивший о себе и почти получивший главный приз. История последнего была ещё таинственнее. Татьяна перерыла все архивы, расспросила всех, кого только могла, но то ли прошло слишком много времени — а начала она расследовать пять лет назад, — то ли не было ничего на самом деле в этом случае странного, она не смогла докопаться до истины. Иллюзионист, оставшийся к тому же безымянным, засверкавший, как говорилось в 2003 году в газетах, как звезда на небосклоне, обещавший столь многое, исчез. О нём, как ещё о десяти людях, среди которых в основном были именно его конкуренты на звание и главный приз, неизвестно ничего: они то ли погибли, то ли остались живы; их судьба неясна до сих пор, и в официальных сводках пишут, мол: пропали без вести. И теперь, спустя почти тринадцать лет, новый хозяин отеля, к которому перешёл этот бизнес отца, решил восстановить из руин прежде прибыльное дело. Самое парадоксальное, что он за девять месяцев выстроил отель-театр, как и тогда, ставший самым престижным не только во всей стране, но и за её пределами, и, что ещё загадочнее, объявил второе состязание лучших иллюзионистов, словно бы бросая вызов всем слухам. Многие говорили, будто здание сгорит ещё раз, точно призрак того почти победителя-фокусника бродит в этих стенах, неупокоенный и терзающийся, и, когда наступит нужный момент, он явится, чтобы покарать всех. Звучало, конечно, нелепо. Такие теории создавали лишь газетёнки, чьё мнение не считалось сколько-нибудь достоверным, так называемая «жёлтая пресса», склонная к выдумкам и записям об инопланетянах, нежели о визите иностранной делегации, несоизмеримо более реальной, чем те же инопланетяне; по крайней мере, так было до последнего момента. Каково же было удивление Татьяны, когда она увидела в самой солидной газете статью, в которой прямо намекалось на то, что новый отель ждёт судьба старого. Естественно, её это заинтересовало. Она и прежде пыталась многое узнать о той истории под названием «Иллюзия настоящего пожара» (многие действительно считали, что пожара как такового не было и это всего лишь хитроумная иллюзия), много сил отдала, бегая от человека к человеку, читая то одну статью, то другую, но сдалась; теперь же, когда восстановили отель и когда даже серьёзное издание всерьёз говорило, что ничего хорошего из этого не выйдет, она загорелась идеей — абсолютно неудачный каламбур — вернуться к прерванному расследованию, как она это называла. К тому же, её бывший начальник, под чьим крылом она развивалась и как журналистка, и как писатель, которому она изредка оказывала разнообразные услуги, как-то: замолвить словечко перед кем-либо важным, или написать статью, или выручить ещё чем-либо, попросил её в очередной раз, и она согласилась: всё равно это было в её интересах. Приглашение достать было очень просто, если у вас есть связи в высших кругах светского общества; особенно это просто, если тот человек, к которому вы обращаетесь, в вас без памяти влюблён. Татьяна не любила его безмерно, ибо такие, как он, донжуаны, её невероятно раздражали своей самовлюблённостью и самонадеянностью, но иной раз Григорий Жонте, или же, как его на самом деле зовут, Жора Жикин, был просто неоценим. Он любезно предоставил ей билет на представление, искренне посетовав, что «ну никак, катастрофически никак» не может ей составить компанию, ибо у него ужасно много дел; Татьяна тогда с трудом сдержала ироничный смешок, прекрасно зная, что он не хочет разбираться затем с телохранителями её мужа, миллионера Ивана Валялкина, до смерти боясь, что ему сломают его замечательный нос. Нос у него, к слову, действительно был замечательный: длинный, немного изгибающийся кверху, с родинкой на одной стороне, — такой нос почему-то очень хочется сломать, и Татьяне огромных усилий стоит сдержаться и не сделать это. Билет сейчас лежит в её сумочке, небрежно кинутой на соседнее место, тоже зелёной и совершенно простой, без каких-либо узоров и камней; сколько ни спорила с ней Анна Склепова, Татьяна так и не согласилась отказаться от своей привычной сумки, которую она носила с собой везде, если была возможность. Татьяна только открывает рот, чтобы высказать всё-таки всё, что она думает о водителе, но он говорит одно сокровенное, то, что заставляет её сдержаться: — Мы почти приехали, за тем поворотом отель, — и продолжает рассказывать о своём коте, которого он, как краем уха уловила Татьяна, он любит безмерно. Её муж всё же был прав: надо было ехать на своей машине, с личным водителем, обладающим замечательной способностью молчать тогда, когда это нужно, и говорить лишь в тех случаях, когда того требуют. Но Татьяна в очередной раз потребовала самостоятельности, захотев вспомнить, как она, пока ещё бедной студенточкой, принятой в издательство своего бывшего начальника, бегала по улицам в поисках сенсации и ездила в такси; и, как всегда, муж не стал спорить, лишь улыбнулся своей приятной, располагающей к себе улыбкой, которую так сильно любила его жена, и махнул рукой, мол: бесполезно упрямых переубеждать. Бесполезно, мысленно хихикнула тогда Татьяна. Сейчас это вспомнилось, и она хихикнула во второй раз, в который раз с нежностью подумав о Ване. Машина останавливается, и водитель оборачивается к ней, весело сверкая до странности тёмными глазами; он забавно морщит нос, и Татьяна невольно прощает ему по доброте своей всё, что ей пришлось из-за него вытерпеть, даже даёт ему на сто рублей больше, чем требуется. Она торопливо, боясь опоздать, едва не забыв сумку и маску в машине, выбегает на улицу и спешит к высокому зданию с ярко сверкающей надписью. Оно огромное, простирается от начала улицы и идёт по крайней мере до середины, отчего кажется, что это просто несколько вместе соединённых домов, а не один; к тому же оно ещё стоит на углу, и по обе стороны бегут вперёд улицы: одна влево, вторая вправо. Свет в окнах представляется чем-то ослепительным, словно в отеле разом зажгли до миллиарда свечей, и Татьяна даже видит в крайнем левом окне на третьем этаже хрустальную люстру; фонарь прикреплён даже к флагштоку, видимо, вместо флага, и горит так, словно призывает корабли, словно находится на острове в море вместо маяка. К высокому входу, к которому ведёт длинная и широкая, белоснежная лестница, с расстеленной ковровой дорожкой ярко-алого, кровавого цвета, степенно и важно идут две пары, обе держащиеся за руки, и Татьяна невольно подавляет завистливый вздох: её Ванька так и не сумел вырваться, его слишком затянула в свои сети утомительная работа. Впрочем, и она сюда пришла главным образом не для развлечений. Покачав головой с осторожностью, чтобы не растрепалась причёска и не вылезла слишком явно шпилька, Татьяна направляется к парадным высоким дверям, по обе стороны стоят два швейцара и, завидев её, приветливо и заученно улыбаясь, распахивают дверь. Хоть бы не сгорело, с присущей ей суеверностью думает она и мысленно невольно смеётся над своими глупыми страхами: не сгорит. Что было здесь тринадцать лет назад, не факт, что повторится вновь, и не следует так уж верить всяким досужим домыслам, пусть и высказываемым в солидной газете; ей требуется не бояться огня, которого даже нет, а написать статью по просьбе бывшего начальника. В холле многолюдно, пусть осталось до представления всего лишь две минуты и зрителям разрешается заранее входить в зал; здесь, по Татьяниным приблизительным подсчётам, около двадцати человек, что выглядит весьма странно: ей почему-то казалось, что людей будет меньше. Впрочем, наверное, всё дело в давней истории со сгоревшим театром: всех всегда интересуют слухи и сплетни, и, конечно же, на этот интригующий и таинственный случай все слетелись, как мотыльки на огонь. Буквально на огонь. Татьяна вновь передёргивается, всё ещё пытаясь убедить себя в том, что бояться нечего, но не может: беспричинный страх, возникший у неё ещё тогда, когда она вошла, душит её, сдавливает ей горло спазмами, не даёт ей дышать, и в этом ему помогает странный запах. Запах... ...гари. Как она себя напугала, однако, мысленно смеётся Татьяна, торопливыми, рваными, ломаными движениями открывая сумочку, с трудом удерживая в левой руке прижатую к лицу маску, и доставая пригласительный билет; она даже запах гари чувствует, смеётся она ещё раз. Её глаз вновь дёргается, а сердце ёкает, странно ёкает в предчувствии беды. Она почти уверенно подходит к ещё одному швейцару, стоящему теперь уже возле входа в зал, где должно произойти представление, и... и ещё почти уверенность сменяется полной неуверенностью, когда принимают её билет и пропускают вперёд. Сердце стучит где-то в горле. Тук. Тук. Тук. Медленно и размеренно, словно бы без страха, без того слепого ужаса, что почти застилает глаза и не даёт разглядеть зал, погружённый в полумрак, и сумрачную сцену, половина которой скрыта за шторой; медленно и размеренно — но в горле, не на привычном месте. Чего ты так боишься? Этот тихий шёпот раздаётся возле неё, и Татьяна неловко шарахается в сторону, наступая кому-то на ногу; ей шипят что-то неразборчивое, какое-то проклятие, которое она старательно пропускает мимо ушей, в полусне бредя к своему креслу. Стук. Стук. Стук. А действительно — чего? Неужели детский страх сгореть в огне, преследующий её во сне раз за разом, на протяжении многих лет, этот детский страх, начавшийся ещё в пять лет, после той ужасной истории, о которой она боится вспоминать, ещё мешает ей жить? Разве то, что она мучительно погибает, задыхаясь от дыма, в своих кошмарах, она вновь переживает уже в реальности? Почему она испытывает такой слепой ужас именно здесь, среди такого количества людей, в безопасности, на конкурсе? Почему она ощущает этот чёртов запах гари, уже давно переставший её сводить с ума?.. Тринадцать смертей — и ты умрёшь по-настоящему. Три над цать. Сколько осталось?.. Лишь одна. «Я помню», — самой себе говорит Татьяна и... почему-то мгновенно успокаивается, уверенно присаживаясь в своё кресло, вновь прижимая к неожиданно вспотевшему лицу маску; она даже улыбается, словно бы страх обошёл её стороной. Но в ушах упрямо раздаётся знакомый треск поленьев, которые жадно пожирает огонь, с алчной торопливостью касаясь несуществующими пальцами, и деревья перед глазами воспламеняются, и лес охватывает это пламя, и она слышит свой далёкий детский крик, свою мольбу помочь ей; но не испытывает того ужаса, который тогда пережила, словно следит за историей издалека, словно является безвольным и равнодушным наблюдателем, не желающим спасти бедного ребёнка. — Нет никаких деревьев, — упрямо говорит себе Татьяна Леопольдовна Гроттер, обладательница миллионов, талантливая писательница, известная по всему миру, журналистка, со дня на день готовая получить премию за лучшие статьи. Её сосед слева, солидный, дородный человек, едва помещающийся в своём кресле, с трудом, явно пыхтя от натуги, наклоняется к ней и вежливо, тихо, пока не началось представление, спрашивает её: — Вы мне что-то сказали? И получает в ответ странное: — Не вам. На сцене ярко вспыхивает салют, немыслимый даже в таком большом помещении, призывающий замолчать и следить за происходящим, и начинается представление, и Татьяна Леопольдовна Гроттер перестаёт ощущать удушающий запах гари. Ей лишь... показалось, ничего больше.