Иллюзорные взмахи крыла

Где-то в тёплом, как парное молоко, мареве, такого неопределённого серовато-белого, несколько дымчатого цвета, шумят — громко, обстоятельно, подчас даже крикливо, словно обсуждается что-то такое, по поводу чего нельзя разговаривать тихо; но, как ни странно, сколько она не напрягает слух, она не может различить ни слова, будто сам факт шума понятен ей, осознан её сознанием, то слабеющим от усталости, то наливающимся силами, как плод яблони, однако сами фразы скрыты где-то в пространстве, не подвластные её мозгу. Она неуверенно, ищуще протягивает руку — так тянут её слепые, потерявшие свою трость, своего поводыря, всякую связь с миром, оставшиеся один на один с тем, чего они не могут увидеть; её рука натыкается на что-то мягкое, приятное, бархатистое на ощупь и сама собой, не повинуясь желанию, сжимается, трогая, поглаживая, даже наслаждаясь. Ткань. Это всего лишь ткань. Понимание того, что она касается всего лишь какой-то накидки, приносит некое облегчение, и она расслабленно полусмеется, тихо и самая не замечая того; но это слышат за пределами её восприятия, в том немыслимо тёплом мареве, и шум смолкает. Она напряжённо прислушивается, чувствуя, как в полнейшей тишине оглушительно громко бьётся её сердце, и искренне удовлетворяясь одним простым своим, естественным для человека, живущим с ним от начала жизни до самой смерти сердцебиением. Сказали бы ей, что она будет так счастлива от обычного ритма той музыки, которую извечно слышала и не замечала доселе, она бы покрутила пальцем у виска. Она напряжённо прислушивается — но вокруг неё тишина. На мгновение от этого внешнего безмолвия, кажущегося ирреальным, сюрреалистическим, ей чудится, что она оглохнет от внутреннего грохота в груди, доходящего будто бы по венам к её ушам; на мгновение она даже решает, что всё возле неё умерло, и боится этой мысли; но вскоре расслабленно вздыхает: слышится скрип то ли половицы, то ли двери, то ли ещё чего — она усиленно, встревоженно пытается это понять, словно от этого зависит её жизнь. — Её состояние стабильное, что просто поразительно, если учесть, в каких обстоятельствах она оказалась! — восклицает кто-то звонким, весело-недоумённым тоном. Ему несколько сухо останавливает голос, такой... знакомый?.. пугающе знакомый. — Не кричи, а то разбудишь нашу гостью. Или же не гостью: мне не нравится то, что она здесь находится; когда очнётся, можешь сказать ей, чтобы уходила. Она судорожно сглатывает. Она смутно пытается представить себе, как она... уйдёт, если у неё так ужасно болит всё тело, и это ощущение, столь внезапно, столь резко пробудившееся, так мучает её, что ей едва удаётся сдерживаться и не застонать; она ощущает такую резь в глазах, что боится их открывать, и лишь цепляется за что-то такое же бархатистое под нею пальцами. Наверное, это тоже какая-нибудь ткань, думается ей, пока она из упрямства сжимает зубы: ей нужно сначала выяснить из разговора, что происходит. — Лучше скажи, где Ягге, — вновь холодно звучит в мареве, которое, будто бы заражаясь его голосом, перестаёт быть таким тёплым и обволакивающим коконом, ласкающим и будто оттого умаляющим боль. — Ей нужно сходить за травами, — объясняют ему, кажется, несколько торопливо и смущённо, — она сейчас вернётся. Недовольно вздыхают. — Когда она вернётся обратно, пусть зайдёт ко мне: у меня есть для неё важное поручение. — Как прикажете, господин магистр, — вежливо, как почему-то представляется ей, замершей с закрытыми глазами, едва не умирающей от боли, раздирающей её изнутри, с неким поклоном говорят ему. Боль тихо, с коварной методичностью, с вальяжностью фаворита, знающего, как зависит от него государь, знающего, что не отнюдь не государь управляет страной, а он сам, — и эта боль то же управляет ею, а не она усмиряет боль, — ползёт по венам, и тихое змеиное шипенье звучит в ушах, сменив прежний ритм сердцебиения. Боль словно истинно является змеёю: она, спокойно, лениво шелестя, свивается кольцами на произвольно выбранных остановках: то на сердце, то в мозгу, то в икре левой ноги, и с каждой этой остановкой желание просто закричать одолевает её слабо цепляющееся за реальность, с трудом, но ярко и выпукло воспринимающее разговор сознание. И она не выдерживает. Этот крик заставляет её тело выгнуться — изломаться — так, что кости издают громкий хруст, отчего она мгновенно со всхлипом-стоном сворачивается в клубок, подобно кошке, которую избивают нерадивые, послушные своей жестокости мальчишки. — Где-то было обезболивающая мазь! Где же она?.. Здесь? — Стук упавшей вещи в сто крат усиливает боль, и она вновь кричит, не смея и не умея подавить этот крик. — А, чёрт! Да где же она?.. Холодные, леденящие душу руки сердито и без церемоний заставляют тело лечь, сдерживая её, было воспротивившуюся этому, а затем одна из них оказывается на лбу, приятно морозя раскалённую кожу, и она перестаёт дёргаться в попытке вырваться и вновь свернуться в той позе, где ей было хотя бы чуть-чуть легче. — Потерпи только, хорошо? Ещё не хватало, чтобы ты прямо здесь умерла. И она действительно терпит, едва дыша, едва слыша биение своего сердца, умея только чувствовать и через призму этого чувствования воспринимая мир. Ладонь на её лбу — почти восхитительна; ей даже хочется, чтобы время застыло на этом моменте, дарящем ей такое наслаждение: внутри неё плавно, мягко двигается нечто другое, уже не чужеродное, уже не змееподобное — это скорее ластящаяся кошка, льнущаяся к ней, зализывающая её внутренние раны, ощущаемые лишь душой, и спасающая её от той ядовитой, ядоносной змеи, что убивала её от минуты к минуте. Везде — тихо; даже вскоре её дыхание становится неслышимым. Она в этой нервической, неправдоподобной тишине, готовой разорваться на сотни осколков, стоит ветру перемен подуть в её сторону, — блаженная и удовлетворённая, будто бы в обмен на её боль ей подарили вечное наслаждение. — Но, лорд-директор... вы же понимаете, что белая магия гарантированно... — вторгается в это вечное наслаждение чей-то взволнованный, ошеломлённый, неверующий шёпот. — Не заткнёшься, я тебя заберу с собой, — как-то глухо угрожают ему; и она улавливает эту угрозу так отчётливо, словно все её органы чувств напряжены до предела. И едва не разочарованно выдыхает: с её лба исчезает эта прохладная, изгоняющая жар ладонь. — Открой глаза, я знаю, что ты уже очнулась. Этого приказа она почему-то не может ослушаться, и её веки, в которые прежде точно засыпали песок, так они сильно натирали глазные яблоки, перестаёт покалывать, отчего она может действительно открыть глаза и увидеть склонившееся над ней лицо, полное такого равнодушия к ней, словно не он только что пытался облегчить её муки, а кто-то другой, такой же не интересный ему. — С добрым утром, Татьяна, — приветствуют её — но в голосе нет приветливости; лишь безразличие. И... она вспоминает своё имя. Она только сейчас, далёкая от прежней опасности, осознаёт, что не помнила саму себя; она себе казалась лодкой, вольно плывущей по волнам, безымянным утлым судёнышком, мирно покачивающимся в покойном море, а сам мир вокруг неё представлялся как нечто, находящееся где-то за маревом, вне её мира. И теперь она видит мир, каким-то чудом умещающийся в чёрных зрачках стоящего над нею человека, в тёмном плаще, доходящем ему до колен, в старомодном сюртуке и таких же чёрных штанах; но на сам наряд Татьяна мало обращает внимание, хотя, конечно, удивляется ему: её скорее привлекают те же глаза, в которых не отражается ровным счётом ничего, словно сама тьма глядит на тебя, и вместе с тем — отражается всё. Отражается сам мир. Отражается сам мрак этого мира. Татьяна ни сейчас, ни позже не может объяснить, что ею управляло в это мгновение, когда она схватила смутно знакомого человека, ещё не узнанного её сознанием, за запястье, порывисто приподнимаясь. Тот отшатывается — без ужаса, но брезгливо, и эта презрительная гримаса, сделавшая черты его лица, как то ни странно, ещё красивее, будто уравновесившие этот нелепый, растянутый, как у почтового ящика рот, этот чересчур острый нос и ссадину, идущую от щеки до брови, минуя глаз, — эта немыслимо презрительная гримаса, обличающая всё его отношение к ней, к Татьяне, почему-то очаровывает её: она смотрит на него почти взбудораженно, как на яркий свет в конце тоннеля, который наконец-то нашёл долго блуждающий впотьмах путник. — Отпустите меня, — сухо приказывает мужчина, прожигая в ней взглядом своим дырку. И та послушно отпускает, но всё ещё смотрит — узнаёт, наблюдает, понимает смутно, в глубине своего сердца, кто перед нею; странное видение из её прошлого, которое она старательно пытается заглушить и подавить, сделать его несуществующим, преследует её, оно на задворках сознания маячит неким тёмным пятном, но, стоит Татьяне напрячься, задуматься над этим, как острая головная боль вынуждает её сдаться. — А вот это уже интересно, — внезапно ещё ближе склоняется над нею мужчина, — сильный ментальный блок, не сломавшийся под воздействием белой магии, стоит того, чтобы вы остались здесь на более долгий срок. Хорошо, — с некоторым даже удовлетворением заключает он, поворачиваясь к замершему поблизости толстенькому пареньку, тоже смутно знакомому, — можешь заняться этой девушкой, ты ей всё равно обязан теперь. Скажи Ягге, чтобы берегла её как зеницу ока: она, мне так кажется, подойдёт. На пухлощёком лице парня, раскрасневшемся, растерянном, отражается мучительная борьба: он пару раз даже открывает рот, силясь что-то спросить, и сразу же закрывает, будто бы боясь последствий своего неуёмного любопытства. И всё же не выдерживает: — Господин магистр, что вы в ней обнаружили? — В его голосе неприкрытое нетерпение и... страх, природу которого Татьяна постичь не в состоянии. Мужчина, которого дважды назвали господином-магистром и единожды — лордом-директором, смерил его оценивающим взглядом. — То же, что и ты. И тот бледнеет, весь алый румянец, говорящий о крепком здоровье, исчезает сам собой, как если бы его никогда и не было, и она с недоумением, чуть наклонив голову, замечает этот направленный на неё сдвоенный взгляд: у одного — полный равнодушного любопытства учёного, у другого — болезненно воспринимаемого тихого ужаса, передавшегося и ей. — Что происходит? Что со мной не так? — спрашивает она, поражаясь изломанности и охриплости её голоса, как если бы не разговаривала долгое время. — С вами? Ничего, — легко пожимает плечами господин-магистр, — ничего хорошего, — заканчивает он безмятежно, чуть усмехнувшись, будто бы довольный сообщённым этим фактом, вернее — той формой, в который был изложен факт. Татьяна, окончательно отошедшая, с успокоенными нервами, скептически обводит их взглядом. — Вы меня напугать, что ли, пытаетесь? После пожара я уже ничего не боюсь, потому можете прекращать свою клоунаду. Господин-магистр, равнодушно оправлявший свой и без того неукоснительно на нём сидевший сюртук, весь без единой ворсинки, с интересом поднимает голову, приподняв левую бровь. — Клоунаду? В самом деле? Никогда бы не подумал о таком названии для моей школы. Неплохо, на мой взгляд. Действительно похоже на клоунаду — на клоунаду идиотов, не способных противостоять опасности и подвергающих ей беззащитную девушку! — неожиданно зло, рассвирепев, рявкнул он, оборотясь к парню. Его лицо будто бы исказилось; если прежняя гримаса брезгливости, охладившая бы пыл любого, чем-то незримым привлекла Татьяну, это же выражение оттолкнуло её своей яростью, особенно ярко проступившей в глазах. Глазах-безднах. Она словно видела в них сам мрак, первобытный, никого не прощающий и жестокий, умеющий лишь порабощать и ничего не давать; мрак, из которого он был соткан. И эта ярость, питавшаяся его внутренним мраком, столь резко сменила прежние то равнодушие, то интерес, что Татьяна отшатнулась, отползая подальше от её источника, цепляясь за ткань, испуганно глядя и бледнея с каждой минутой всё более. Она... боялась его. Причём боялась как-то знакомо, с теми же ощущениями почти животного ужаса, раздирающего ей сердце, с тем же комом, застрявшим в горле, подавлявшем крик, и с той же поразительной готовностью как преклониться перед силой, в сто крат превышающей её силу, так и дать ей отпор, пусть даже ценой своей жизни. Она боялась его, и этот страх представлялся ей даже логичным, закономерным, словно иначе и невозможно воспринимать его, словно без этого ореола страха образ магистра казался бы неполным, неправдоподобным. Она смотрела на него с ужасом-интересом, как если бы находилась в центре фильма ужасов в качестве главной героини, но странным образом уверенной, что убийца, пусть и привлечённый чем-то ею, не тронет её; и она, прижимаясь к чему-то жёсткому спиной, смотрит на него, чувствуя не способность свою что-либо сказать, как-то защитить бедного пухлощёкого парня, которого ей было чрезвычайно жаль и не страдая от этой неспособности. — Уже шестой курс, и на шестом курсе, когда осталось столько же лет учиться, уже имея в запасе целый арсенал смертоносных заклинаний, вы не можете противостоять угрозе и позволяете вас защищать девушке, вообще далёкой от магии! — продолжает громко восклицать мужчина, сердито сверкая глазами. — Даже найти чёртову обезболивающую мазь не в состоянии! Я даже не удивлён, что вас вытолкали взашей из прошлой школы. Бледность на лица парня сменяется краской смущения, даже стыда; он избегает смотреть на Татьяну, словно эта история с прежней школой всё ещё кажется ему неприятной. — Если бы не Ягге, я бы тебя ни за что не принял, даже несмотря на тот титул, что ты себе самолично дал. Как там тебя? — неожиданно с презрительной насмешливостью спрашивает лорд-директор, искривившись в усмешке и точно не насладившись стеснением своей жертвы. — Ягуний Птолемей Селевк Первый, да? Или как-то иначе? Если что, вы извините меня, ваше высочество, что забыл, — он шутовским поклоном, выдававшим скорее не уважение, а брезгливое отвращение, продолжает своё издевательство. — Итак, — вконец потеряв интерес к прежнему методу, сухо говорит он, — ухаживаешь за ней, — короткий кивок в сторону замершей девушки, — не даёшь ей сбежать отсюда никаким способом, выполняешь всё, что она попросит, расскажешь ей всё, что она захочет, что не то, как выбраться. Она мне нужна, — он внимательно рассматривает Татьяну, не знающую, как дышать от этого пристального взгляда. — Извините за эту клоунаду, — саркастически просит он, — этого больше не повторится. Он, как-то странно прихрамывая на левую ногу, идёт в направлении входных дверей, украшенных резьбой, с изображениями гаргулий, чьи морды обезображены косыми крестами, поставленными явно сознательно, до того они аккуратны, и лишь перед самым выходом останавливается. Его изучающий, обращённый на Татьяну взгляд не нравится ей, и она сердито сощуривает глаза, чем заставляет его ухмыльнуться. И исчезнуть, щёлкнув в воздухе пальцами. Она ошеломлённо вскрикивает: — Как у него это получилось? — То есть это единственное, что тебя интересует? — весело спрашивает парень; по-видимому, без лорда-директора ему дышится и говорится свободнее. Но лицо его внезапно серьёзнеет. — Я тебе сейчас дам выпить один отвар. Даже не пытайся возражать! — заметив, что девушка открывает рот, останавливает он её поднятой ладонью. — Это позволит мне выяснить, что с тобой тогда случилось, когда мы разминулись там, на перепутье. Это пока единственное, что я могу для тебя сделать, но обещаю — нет, клянусь!.. что спасу тебя. — От чего? — только тихо спрашивает Татьяна, силясь найти в себе хотя бы крохи удивления от его речи, — но тщетно: она слушала его так, словно прекрасно понимала, зачем он всё это говорит, на подсознательном уровне. — От того, что в тебе. От тебя самой, — парень неловко, скорее пытаясь подбодрить себя, чем Татьяну, улыбается; отвар внезапно в стеклянной колбочке оказывается у него в руках. — Просто выпей. Нужно понять, что произошло на той тихой аллее, когда мы остановились у перепутья. И тогда я уже смогу понять, что делать дальше, что за блок установлен на твоих воспоминаниях. Неожиданно для себя, она не возражала — покорно приняла то, что от неё просили, и, лишь успев отметить, что окон в комнате нет вовсе, но отчего-то светло как днём, опустилась на подушки, сморённая сном. — Надеюсь, бабуся меня не убьёт, — тихо бормочет себе под нос парень, осторожно, даже бережно, словно брат, укрывая девушку. — Впрочем, оно стоит того, — чуть улыбнувшись, утверждается он в этой мысли, ласково погладив по рыжим волосам своей вновь обретённой подруги и тут же оглядываясь, боясь, что вернётся магистр. Покушаться на собственность самого лорда-директора всегда было опасно, особенно если речь шла об его невесте.