Красный

Каллена крупно трясёт возле входа в темницу, Каллен спускается вниз отрешённо, беззвучно. Каллену хочется выть, убежать и забыться, Но не пытать и допрашивать собственноручно. Стуком в висках отдаются шаги в подземелье, В памяти бьётся: "Он твой, можешь делать, что хочешь". Каллен же отдал бы всё за какое-то зелье, Чтоб не будили кошмары опять среди ночи. Сыро в подвале Скайхолда, но Каллену душно. Стены гнетут, как тюремщик - незримый, но грозный. Из командора по капле сливает всю душу Запах, как после грозы, им пронизанный воздух. "Пусть он расскажет тебе всё, что знает и может, Пусть он хоть в чём-то окажется нынче полезным". Жаль, Инквизитор поймёт всё значительно позже. Каллен тогда лишь казался и злым, и железным. Каллен один на один остаётся с Самсоном, Может вполне командор обходиться без стражи. Пленник сгибает затёкшую спину со стоном, И замирает, как ждёт, что же Каллен расскажет. Каллен не может связать ни полслова, ни слова. Лириум пахнет. И синий, обычный, и красный. И невозможно к такому быть просто готовым, Мыслить и действовать только лишь здраво и ясно. Каллен на выдохе вновь повторяет вопросы, Пленник молчит предсказуемо, даже привычно. Для командора Самсон — хуже всякой занозы, Будто всё время вредил только Каллену лично. Каллен глядит на гряду тёмно-красных кристаллов: Россыпью тянутся от подбородка до паха. Каллен себя ощущает смертельно усталым. Бьёт под ребро очень точно, со злостью, с размаху. Только Самсон лишь хрипит, не давая ответов. Смотрит сквозь Каллена, будто и нет командора. Каллен бормочет: "Ублюдок, ответишь за это", Бьёт в поясницу сильнее и с большим задором. Виснет Самсон на цепях подо шквалом ударов, Каллен на шаг отступает и загнанно дышит. Руки в перчатках горят от незримого жара, Пульс учащённый становится медленней, тише. Каллен молчит, тишина расползается лужей. Лязг еле слышный цепей — оглушительный грохот. Каллену кажется, просто не может быть хуже. И тишину прерывает придушенный хохот. Хрипло смеётся Самсон, сверлит Каллена взглядом, Хохот волною безумной несётся по залу. Каллену камера кажется истинным адом. Перед глазами пятно расползается алым. Каллен хватает клинок, бьёт наотмашь и криво, Лезвие плоть рассекает, как мягкое масло, Кровь на кристаллы стекает почти что красиво. Красный храмовник становится истинно красным. Смех превращается в кашель, сливается в хрипы, Каллен, как будто очнувшись, становится бледным. Кровь, прикасаясь к бордовым кристаллам-полипам, Пахнет безумно грозой, но не солью, не медным... Лириум пахнет так сильно, что гасит рассудок, Каллен снимает перчатку — срывает зубами. Каллен не помнит себя, и ему не до шуток, Пальцы по ране горячей скользят будто сами. В ломке, в бреду отпадают мораль и законы, Каллен целует врага и другого мужчину, Так не хотел целовать никого до Самсона, Губы царапает жёсткой, отросшей щетиной. Только Самсон — не единственный красный храмовник, Каллену снятся в кошмарах их алые латы. Но ни один не цеплял, как колючий терновник, И не врезался в сознание грома раскатом. Шёпот Самсона ломает последнюю волю, И командор не хозяин и в собственном теле, Голос храмовника ласков до дрожи, до боли: "Каллен, прошу, умоляю. Ты знаешь, что делать". Липкая кровь заливает дрожащую руку, Входит клинок глубоко — он до звона заточен. И для Самсона навек прекращаются муки. Каллен сползает на пол и кричит что есть мочи.