Завтра всё обсудим

Аккуратными шагами зайдя в ванную, Чонгук стал осматривать мебель. Обычное зеркало, под ним раковина. Плитка, переливающаяся небесно-белым мрамором, была прохладная, которая чуть-чуть морозила кожу. Коврик, не дающий ногам полностью оледенеть, приятно грел ступни и фотография. Фото, сделанное с ней… Он взял картинку в стеклянной раме, всматриваясь в родные черты лица. Она была прекрасна. Гук помнит тот день, когда сделали фото. Сначала девушка долго отнекивалась, отрицая свою красоту. Но, по его мнению, вышла здесь превосходно. Она и Чонгук — друзья, жильцы одного дома. Познакомились два года назад. Чонгук тогда пропадал на уличных турниках — подтягивался, крутил солнце, будто хотел доказать кому-то, что он есть. А она сидела на качелях, в наушниках, и смотрела сквозь мир, где мечты уносили её далеко. Он разглядывал её дольше, чем имел право — а потом просто шагнул в её тишину. С тех пор они жили в одной квартире. Пили чай под аниме и молчали, когда хотелось говорить. Дружба — слишком громкое слово. Просто двое, которым стало легче рядом. В последние недели Чонгук исчезал. Не физически — он здесь, за стеной. Но между ними выросло что-то невидимое и колючее. Он огрызается, уходит от разговоров, сбегает взглядом, когда она пытается заглянуть ему в глаза. Девушка недоуменно молчит, понуро уставившись вниз. Она больше не спрашивает. Сидит в своей комнате, смотрит в стену и думает: «Я ему больше не нужна. Наверное, так и должно было кончиться». Чонгук слышал её плач почти каждую ночь. Тонкий, приглушённый. Какой бывает, когда зажимаешь рот подушкой, чтобы никто не услышал. Но он слышал. Раньше они спали в одной кровати. Просто так. В обнимку. Потому что уютнее, потому что страшные сны, потому что вдвоём легче дышится. А теперь она — за стеной, а он — в своей ледяной постели, и между ними не коридор, а пропасть. Так было теплее, а сейчас — холодно и пусто. Чон всё понимает. Он знает, что виноват. Каждый её всхлип — на его совести. Каждую ночь, когда она сворачивается клубочком и сжимает одеяло, думая, что просто разлюбил её как друга — это он. Парень причиняет ей боль. Она страдает из-за него. Он ненавидит себя. Так сильно, что хочется разбить зеркало, чтобы не видеть эту эгоистичную рожу. Так сильно, что легче сжать кулаки до хруста, чем признаться: он знает, что с ним. Знает, почему бесится, почему сбегает, почему не может смотреть ей в глаза. Но сказать — не может. Он всё ещё держит фотографию. Пальцы сжимают рамку так, будто это единственное, что удерживает его на краю. «Нельзя. Чонгук, нельзя. Ты же не чудовище» Но голос разума звучит всё тише — его заглушает другое, горячее, что поднимается изнутри. Руки дрожат, когда он стаскивает футболку. Джинсы падают на пол — он даже не слышит звука. Он злится. На себя. На неё. На то, что она смотрит с фотографии так доверчиво, так умиротворённо. И этот взгляд — не останавливает. Наоборот. От него внутри всё скручивается ещё сильнее. Чонгук поднимает глаза на зеркало. Видит себя — голого, возбуждённого, с фотографией лучшей подруги в руках — и хочет разбить своё лицо к чёрту. Но вместо этого снова смотрит на неё. Неистовое желание шепчет из глубин разума. «Что ты со мной делаешь?» Обнажённый парень долго рассматривал себя в зеркале. Рука дрогнула, когда он коснулся себя. Больше всего он презирал себя за то, что наваждение охватило его с головой. «Чон Чонгук, ты конченный ублюдок!» — отвечал юноша, большим пальцем прикоснувшись к розоватой головке и растирая влагу. Там было тяжело, тесно, невыносимо горячо — он ненавидел это чувство так же сильно, как любил его. Пальцы сжались, скользнули вверх-вниз, и Чонгук зажмурился. Но перед глазами всё равно была она. Её улыбка на фотографии. Её глаза, которые сейчас не видят его позора. Щёки побагровели. Движения становились всё быстрее. Вода в душе шумела, заглушая сбитое дыхание, но не могла заглушить стыд, который разъедал изнутри. Вены вздулись на руке, на члене — он чувствовал каждую пульсацию, каждое натяжение кожи. Тело жило своей жизнью, предательски отзываясь на ласку, которую он ненавидел и хотел одновременно. Он смотрел на фотографию — и не мог отвести взгляд. Рука онемела, но парень не мог остановиться. Даже когда напряжение стало невыносимым, когда перед глазами потемнело. Через пару скольжений ладони, на животе стало мокро и липко. Чонгук выдохнул — глухо, сладостно, с хрипом. И на секунду провалился в пустоту. А потом открыл глаза и увидел на фотографии её лицо. Она улыбалась. Он отвернулся. Брюнет поставил изображение обратно на полку и начал вытирать себя. Чонгук выскользнул из ванной. Полотенце на бедрах сидело слишком плотно — он чувствовал, что это ненадолго. В её комнате горел свет. Она лежала на кровати, уткнувшись в телефон. Развлекала себя поисками на просторах интернета. Её тело прикрывала та самая футболка, которую он подарил в прошлом году. Кружева трусиков, выглядывающее из-под пододеяльника, заставило Чонгука замереть в дверях. «Не ходи. Не смей. Она устала от тебя» Светильник на тумбочке освещал пространство возле девушки. Она подняла глаза на секунду — и снова уставилась в экран. Она видела, как парень бесшумно передвигался в спальню, но не обратила должного внимания. Ей было всё равно. Или делала вид. Думала, что опять попытается лишний раз не пересекаться с ней. Последние две недели они оба только и притворялись, что делали вид. Она отложила телефон не сразу — почувствовала спиной, что в комнате кто-то есть. Обернулась. Чонгук стоял в дверях. Смотрел так, что захотелось сжаться в комок. «Что с ним?» Парень нервно вздохнул и прикусил губу — она видела этот жест раньше, когда он злился, но сейчас в нём было что-то другое. Что-то, от чего она непроизвольно отодвинулась к стене. Он шагнул ближе. Ещё шаг. Остановился в метре от кровати — близко. Слишком близко. Этот пристальный взгляд жёг в ней дыру. Она сглотнула, когда увидела, как под полотенцем… Нет, не надо туда смотреть. Но глаза уже не слушались. Полотенце упало. Она зажмурилась — поздно. Картинка уже отпечаталась под веками: мокрая кожа, капли воды, стекающие по груди, по животу, ниже. Он стоял перед ней голый, и это было так неправильно, так страшно, так… «Господи, Чонгук, что ты делаешь?» — Чонгук… — голос сел. — Что ты делаешь? Он не ответил. Подошёл ещё ближе. Навис сверху — тяжёлый, горячий, с бешеным пульсом, который она чувствовала даже сквозь воздух. — Прекрати! — она упёрлась ладонями ему в грудь, но он даже не качнулся. Пальцы скользнули между ног — она взвизгнула, дёрнулась, но он уже гладил там, нажимал, и тело, вероломное тело, отозвалось дрожью. — Я не могу больше, — выдохнул он куда-то в шею. — Слишком долго. Я сойду с ума. — Ты пугаешь меня! — она всхлипнула, и это слово повисло между ними. Чон стянул с неё футболку — рывком, не спрашивая. Она дёрнулась, прикрылась руками, но он уже смотрел. Жадно. Голодно. Так, что хотелось провалиться сквозь кровать. — Не надо… — выдохнула она, но он не услышал. Или услышал — и не остановился. Она зажмурилась, когда его губы накрыли её. Поцелуй был нежным — жутко нежным для того, что происходило. И это сбивало с толку. Это обманывало тело. «Не отвечай. Не смей!» Но руки уже сами потянулись к нему. Пальцы скользнули по мокрым волосам, притягивая ближе. Она ненавидела себя за это. За то, как тело тает под его губами. За то, что когда он целует шею — там, где пульс — внутри всё сжимается не от страха, а от чего-то другого. Того, чего быть не должно. Он опустился ниже. Губы нашли грудь, и она выгнулась — сама, предательски — прикусив губу, чтобы не застонать. «Это неправильно. Это всё неправильно. Почему же тогда…» — мысль оборвалась. Потому что его пальцы сжались там, где уже всё горело, и мир сузился до его дыхания на коже. — Ты хочешь? — спросил он, глядя в глаза. Она кивнула. Неуверенно, но кивнула. Этого хватило. Он вошёл — резко, глубоко. Мир раскололся на боль и его имя, которое она закричала. Но поцелуй заглушил крик. Она мычала ему в губы, царапала спину, пыталась оттолкнуть, но он не слышал. Двигался всё быстрее, вжимая в матрас. Парень рычал, сосал кожу, оставляя на шее синие следы, от которых утром будет больно смотреть в зеркало. — Чонгук, остановись, пожалуйста… — сквозь слёзы, сквозь сбитое дыхание. Она гладила его по голову, и этот жест — нежный, почти материнский — вдруг пробился сквозь его безумие. Он замер. Посмотрел на неё. На слёзы, на размазанную тушь, на дрожащие губы. — Прости… — выдохнул он, но не вышел. Только замедлился. Она хотела сказать «уйди». Хотела оттолкнуть, но тело уже не слушалось. Боль уходила, оставляя после себя что-то иное — тягучее. То, от чего перехватывало дыхание. — Не надо… — шепнула, но это прозвучало не как «нет». Это прозвучало как «ещё». Он понял. Движения стали глубже, ритмичнее. Она закусила губу, чтобы не застонать, но когда он наклонился и шепнул куда-то в ухо: «Стони моё имя» — сорвалась. Она не знала, что может звучать так. Чужие, дикие, почти животные всхлипы вырывались из горла, а он только ускорялся. Страстно давил ее телом, и каждые толчки отдавались где-то внутри искрами. Под крепко сцепленными ногами подруги Чон поднимал темп сильнее. — Я не могу… — выдохнула она, задыхаясь. Взъерошенные русые волосы щекотали пунцовые щёки. Рот то открывался, то закрывался в мучительном скулеже, которое она старалась задержать в себе. — Чонгук, я… — Можешь, — прохрипел он. — Со мной — можешь. Мокрые тела шлёпались друг о друга, и этот звук должен был быть постыдным, но не было сил. Было только жарко, тесно, невыносимо. Волосы прилипли к вискам, слёзы смешались с потом. Когда мир взорвался у неё перед глазами, она даже не поняла, кричала или нет. Он дёрнулся следом — глубоко, до хруста в пальцах, которыми сжимал её бёдра. А потом — тишина. Только дыхание. Только стук сердца, который, казалось, слышен на всю комнату. Нудящая судорога, до этого схватившая их тела, отступила. Она лежала, глядя в потолок, и не могла пошевелиться. Внутри было пусто и странно. Не больно. Не стыдно. Просто… пусто. — Зачем? — спросила она наконец. Голос сел, пришлось откашляться. — Зачем ты это сделал? Он молчал долго. Так долго, что она уже решила — не ответит. — Потому что я больше не мог делать вид, что ты просто друг. Она повернула голову. Чонгук смотрел в потолок — такой же покинутый и разбитый, как она. — Наша дружба… — начала она и осеклась. — Знаю. — перебил он. — Я знаю. Она прижалась к нему — сама не зная зачем. Может, потому что холодно. Может, потому что внутри всё ещё дрожит. Он обнял в ответ — крепко, почти до боли. — Что теперь будет? — спросила она в его плечо. Он поцеловал её в макушку. Помолчал. — Завтра всё обсудим.