Оnly fools...

И сигарета в твоих тонких пальцах И мечты, что сливаются с кожей, Безнадёжно и твёрдо ломаются. Нам нет смысла быть вместе, похоже... (с)

Сигарета ломается в длинных пальцах, давится в лепёшку в пепельнице. Намджун не злится, Намджун, как эта сигарета, раздавлен: - Когда? - Голос раздаётся хрипотцой, сбегая толпами мурашек по бледной коже. Юнги всегда вело от этого голоса, вело от взгляда, тягучего и тёмного, как сосновая смола. Такого Намджуна не знал никто, только ему посчастливилось. Такого, с хриплым голосом и сильными руками, сжимающими бёдра до синяков, такого, с чувственными губами, рыщущими по груди, оставляющими следы на шее и ключицах. Такого нежного и трепетного после, с усталым взглядом, медленным дыханием и поцелуями - лёгкими касаниями по синячкам на талии, с низким "Прости", не ради прощения, а просто... Потому что надо. Потому что Юнги для него - всё, ни больше, ни меньше. И всё для Юнги. И песни, и стоны, и неумелые завтраки. А Юнги ускользает всякий раз, как сверкающий светлый песок. Намджун так и не смог стать сосудом. - Завтра. - Юнги наклоняет голову и улыбается, а Намджуна током пробивает, потому что завтра - уже сегодня, давно перевалило за полночь. Юнги растирает свежие следы на запястьях, морщится и закусывает припухшие от поцелуев губы. - Так надо? - Намджун не говорит, а выдыхает, почти неслышно, но в этой комнате со сквозящей тишиной, слова звучат слишком громко. Ещё и потому, что он знает ответ. - Да. Юнги не стыдно. Ему вообще никогда не стыдно. Он просто перешагнет, перелистнёт, забудет. Намджун не первый, и, видит небо, не последний, кого он растворил в себе, стерев все опознавательные знаки, и исчез. Мир рушится со скрипом закрывающейся входной двери. Примятая подушка пахнет мятой, пахнет болью... И Юнги.