Идеалы юности

Сердце глухо бьёт в рёбра и падает куда-то вниз, в пятки. Большая тёплая ладонь треплет мои спутанные влажные волосы, а я краснею и, до боли закусив губу, смущённо опускаю голову. Меня почему-то трясёт. Незаметно, но всё-таки ощутимо. Я впитываю отеческую ласку, наслаждаюсь короткими моментами этой близости, но не смею поднять взгляд и посмотреть в тёплые карие глаза моего любимого человека. От него пахнет солнцем — нежным, весенним, согревающим солнцем. И ещё клубничным молоком и терпким дорогим парфюмом. Запах кружит голову, щекочет ноздри. Тихонько, едва заметно вдыхаю этот аромат и всё же осмеливаюсь поднять глаза. Улыбается. Так легко, по-отечески, с толикой грусти, как умеет только он. Тсунаёши. Тсуна. Его имя тёплое и сладкое, как парное молоко со сгущёнкой. Ты его произносишь, а по телу разливается что-то согревающее, что заставляет трепетать и блаженно смаковать его имя на языке. Его руки мягкие, пусть и мозолистые от работы с документами и многочисленных боёв. Но я люблю даже его руки. Его голос люблю. Люблю всего Тсуну. — Засыпай, Ламбо, — ласково произносит он полушёпотом, и его голос, как горный ручей, перекатывается в низком хрипловатом тембре. Жмурюсь и хватаю руку Тсуны, которую он хотел было сунуть в карман домашней толстовки. Щёки пылают. Слова застревают в груди, а меня продолжает трясти. — Не уходи… пожалуйста. — Кажется, что за меня это прошептал ночной сквозняк: этот тихий шелестящий голос явно принадлежал не мне. Но Тсуна лишь снова треплет мои всклоченные волосы. — Ты же взрослый мальчик. Засыпай. Его крепкая горячая ладонь выскальзывает из моих подрагивающих пальцев. Я пытаюсь поймать её, но тщетно: Тсуна стоит уже у двери. Улыбнувшись и пожелав мне добрых снов, он выключает свет в комнате и уходит. Вздыхаю. Закутываюсь в одеяло. Мысли, верный эскорт любой ночи, вливаются тяжёлым потоком в уставшее сознание, вызывая в воображении ностальгические образы. И все — связанные с Тсуной. Мне пять, я очень юн и лелею мечту одержать победу над Реборном, чтобы доказать своей семье — моя жизнь хоть чего-то стоит. Но всё идёт прахом: родители отказались от меня в тот самый момент, когда фамильный самолёт совершил посадку, и мне пришлось остаться в Японии. Одному. Практически без средств к существованию. И тогда появляется Тсунаёши: мальчик с наидобрейшими глазами и с позитивным взглядом на мир, хотя ведь этот мир сам пытался втоптать его в грязь. Тсуна тогда ещё был ребёнком, но уговорил семью взять меня к себе. Делал всё, чтобы мне было уютно. А я, маленький олух, не слушал его и только вляпывался в очередную неприятность или сам строил подлянки. Тсуна всегда прощал и терпел меня, неразумного телёнка. Мне семь, я иду в начальную школу, вместо родителя меня за руку ведёт Тсуна. Вся улица шарахается от моих громких бессмысленных песен. Я — горд. Тсунаёши смотрит на меня и весело смеётся, сжимая мою ладошку в своей тёплой уверенной руке. Мне хорошо рядом с братиком, только сердце сладко замирает от его ласковой, по-доброму снисходительной улыбки, но мне почему-то это кажется правильным. Мне двенадцать, я более-менее взялся за ум и начал больше времени проводить с Тсуной. Без него становилось очень плохо: вечные командировки, разбирательства, заседания, совещания, кипы макулатуры, бессонные ночи за грудой отчётов. За два года Тсунаёши осунулся и исхудал, под глазами залегли тёмные круги. Но когда он возвращался домой, какой бы усталый и измотанный ни был, — всегда помогал мне делать уроки. Реборн тогда ещё смеялся, мол, в школе Савада еле на двадцать баллов набирал, а тут без единой ошибки ребёнку задания решает. Но мне нравилось наблюдать за задумчивым Тсуной: он всегда хмурился, и на его лбу появлялась глубокая вертикальная морщинка; погружаясь в мысли, он грыз ручку или, если совсем уставал и уже еле-еле соображал, крутил в руках карандаш, обычно ломая его напополам; а после, когда заканчивал помогать мне с домашним заданием, он снимал пиджак и устраивался головой на моих коленях, позволяя перебирать его спутанные, чуть жестковатые волосы. Я даже помню мягкую, спокойную улыбку, когда Тсуна спал. Наверное, тогда мне в голову пришла первая странная, желанная, но вместе с тем пугающая мысль: хотелось его поцеловать. Сейчас мне шестнадцать, а я всё ещё слишком юн и глуп. Ко всему прочему по уши влюблён в своего названого брата и не знаю, что делать с этим своим чувством. И это не первая ночь, когда меня посещают такие навязчивые мысли. Ничего не могу с этим поделать. Вздыхаю. На долю секунды зажмуриваюсь и отбрасываю одеяло. В ночной тишине оно шуршит неприлично громко, но я его всё равно скатываю к ногам и встаю. Сна ни в одном глазу. Немного знобит, и по телу пробегают мурашки. Почему-то хочется пить. Ноги, из-за чего-то дрожащие и подкашивающиеся, несут меня к выходу из комнаты, и я шлёпаю босыми ступнями по холодному паркету. Во всём доме стоит спокойная сонная тишина, и даже слышно, как на первом этаже тикают настенные часы. Мама с детьми — Фуутой, И-пин и парочкой приехавших племянников — вчера уехали на горячие источники на Окинаву; Реборн улетел в Италию в гости к Девятому, поэтому меня на несколько дней оставили с взявшим по этому поводу отпуск Тсунаёши. Я не был против. Точнее, решительно был «за». Но Тсуна сильно уставал, потому что бумажной волокитой занимался даже в свободное время, из-за чего мог выкроить минуту, только чтобы приготовить мне покушать или уложить спать. В остальное же он либо разбирался с отчётами, либо кемарил на диване в гостиной, укрывшись клетчатым поношенным пледом. И сейчас я его застал спящим. На секунду-какую у меня даже перехватило дыхание от спокойного и умиротворённого вида Тсуны. Он выглядел не взрослым серьёзным мужчиной, на которого неподъёмной глыбой свалилась тяжёлая, рутинная работа и которого сковали правила мафии и всего теневого мира, а просто сильно уставшим подростком. И мне захотелось впитать в себя этот его образ. Очень редко я видел Тсуну таким расслабленным и ничем не встревоженным. Ноги как будто сами поднесли меня к дивану, и я опустился на колени. В нос ударил всё тот же неповторимый запах его тела. Я невольно сглотнул. Сердце вновь сделало кульбит и бухнуло куда-то вниз живота. Тсунаёши, будто сквозь сон ощутив мой трепет, забавно причмокнул губами и ещё сильнее сжался в комочек. Мне даже на секунду подумалось, кто из нас всё же больше похож на ребёнка: я или он. Его ресницы мягко трепетали, а на губах застыла призрачная, лёгкая как вуаль, тёплая улыбка. Я не знаю, что на меня нашло, но сдерживаться просто не оставалось сил: привстав и нависнув над пылающим сонным жаром телом Тсунаёши, я робко и трусливо прижался к его губам. Солоноватые, горячие, испещрённые царапинками и покусанные, но безумно мягкие, — их вкус на секунду вышиб из реальности. Даже дыхание спёрло. Но, зажмурившись сильнее, я чуть подался вперёд и уже увереннее поцеловал Тсуну. Он не просыпался. И вообще безумно хотелось, чтобы время застыло, оставив меня в этом волшебном моменте. — Прости… Просто я люблю тебя, Тсуна, — тихо прошептал я ему в губы. Почему-то щёки обожгло слезами. Но я был всё же рад, что он не видел моего поступка, не слышал моих слов и вообще не знал о моих чувствах. И в то же время было немного жаль. Глупое сердце, прекрати ломать мне рёбра.