Странники

Это похоже на негатив. Точнее, наоборот – на проявленный снимок. Тогда была ночь, и его заливал лунный свет. Я сидел напротив и мечтал прикоснуться. Сейчас Лен раскинулся в солнечном разливе, на белоснежной постели. Я снова сижу напротив. В кресле, поджав ноги и положив на них подбородок. И сейчас я могу не только прикоснуться. Я могу делать всё, что придёт мне в голову. От этой мысли моё лицо вспыхивает, жар заливает даже уши и шею. Эта способность, наверное, никогда меня не покинет, и я уже смирился. Я часто встаю раньше Лена. И сижу вот так, разглядывая. Сбегаю, когда вижу, что он начинает просыпаться. Или забираюсь в кровать, и делаю вид, что просыпаюсь вместе с ним. Кажется, что его кожа светится изнутри – настолько её цвет гармонирует с утренним солнцем, которое скользит по ней совершенно беззастенчиво. Льняные волосы разметались по подушке. Совсем длинные уже, почти достают до плеч. Там, куда мы совсем скоро и надолго попадём, короткие волосы носят только простолюдины. А танцовщики и воины относятся к высшим кастам. Так что Лену пришлось их отрастить – так нужно для задания. Для нашего первого совместного задания. Наконец-то мы отправимся чёрт-знает-куда вместе. Потому что, когда мы уходим по отдельности – это маленький персональный ад. Каждый раз. Одно воспоминание об этом заставляет моё сердце сжаться и вызывает почти болезненное рефлекторное желание прижаться к нему покрепче, всем телом прочувствовать, что он рядом. Но я продолжаю сидеть. Ему так идут длинные волосы, а он злится и раздражается, когда они лезут в глаза. И собрать их толком сложно, потому что очень гладкие, скользят и переливаются, прядками высвобождаются из любых оков… И только то, как я смотрю на эту шелковистую роскошь, несколько примиряет его с неудобствами. Эта кожа, эти волосы, поза эта свободная… Мне хочется прекратить созерцательное положение вещей, нарушить его поцелуями, ласками, дыханием и шёпотом, разбудить Лена так, чтобы просыпаться ему было как можно более сладостно. И одновременно мне хочется… Мой взгляд вдруг падает на фотоаппарат. Лен научил меня с ним обращаться. Даже хвалит то немногое, что я решился наснимать. Но себя фотографировать не даёт. Думает, я поверю, что он нефотогеничен. Сейчас я ему покажу! Несколько минут я, азартно щёлкая затвором, мотаюсь по комнате, понимая, что наконец дорвался до того, чего мне давно хотелось. Я всего лишь исправляю несправедливость: у Лена множество моих портретов, и рисованных, и фотографий. А у меня? Я тоже хочу! Рисовать я не умею, так хоть это… Сам не замечаю, как подбираюсь всё ближе, пока крупный план в объективе не открывает глаза. – Ну, вот что ты творишь? Лен хмурится, а я с перепуга делаю очередной кадр. – Пожа-а-алуйста! – канючу я, когда он берёт меня за запястья. – У меня потом депрессия – после разглядывания того, который на снимках, – он отводит взгляд, и я чувствую, что у меня появился шанс. – А вдруг у меня хорошо выйдет? Должно выйти! – я освобождаю руки и откладываю фотоаппарат. Глажу Лена по щекам. Он снова смотрит на меня, и больше не хмурится. – Дай мне попробовать? Не понравится – я больше не буду приставать. – Хорошо, – он вздыхает и кивает, волосы струятся по подушке, солнце играет всеми оттенками зелёного в его глазах, которые вдруг хитро прищуриваются, – но, ты знаешь, говорят, что по снимкам всегда видно, как фотограф относится к модели. Так что, выйду страшным – пеняй на себя! – Напугал, тоже мне, – я хмыкаю и трусь щекой о его подбородок. У Лена там по утрам совершенно незаметная щетина, и мне до мурашек нравится, как она колется. – Только позавтракаем сначала, я кофе хочу, – Лен пытается меня с себя снять, но как-то не слишком настойчиво. Я легко касаюсь губами его груди, провожу кончиками пальцев по шее. Поднимаю вопросительный взгляд: – Ничего, если мы позавтракаем немного позже? Я слишком долго смотрел… – Эстет ты мой, – Лен притягивает меня к себе. И я несказанно рад, что, насмотревшись, я больше не должен принимать холодный душ.