переделанные фразочки из фильмов

Есть такие вещи, которые ты даже не любишь, но они всё равно остаются с тобой навсегда. Они всё равно наматывают круги и возвращаются.

      И когда тебе уже неважно: викодин или перкодан, эти вещи, они возвращаются.       Возможно, это фрагменты детства или твой первый поцелуй. Или первый секс. Может, тот день, когда ты упал в речку. Или просто кусок неба, который видно из окна в твоей комнате.       Тебе, может, было неприятно в тот момент, если это был момент, и ты хочешь забыть всё это. Или тебе просто плевать.       Но вот когда ты начинаешь считать joy division слишком позитивной для тебя музыкой, ты их вспоминаешь. Сначала в голове всплывает голос, низкий, прокуренный. А потом мне прилетает по голове: Фрэнкфрэнкфрэнк. И я чувствую себя, как в апреле, как весной, как влюблённый. И я вспоминаю мятые простыни, румянец на щеках и глупые-глупые мысли.       И эти вещи — мои воспоминания — они просто приходят. Даже если это был не первый поцелуй, даже если секса не было и до выпускного был ещё год, а из окна не было видно неба из-за дерева, скребущего ветками по стеклу.       Когда тебе страшно, говорят, надо думать о том, кто тебе нравится, в кого ты влюблён. И тебе больше не страшно.       Когда мне страшно, когда мне неважно, что и в каких дозах, мой мозг сам решает, кто мне нравится и в кого я влюблён. Даже если это было десять, двадцать, пятьдесят, тысячу лет назад. Даже если тебе нет тридцати, этим воспоминаниям, возможно, сотни лет.       Так вот, когда ты стоишь у железной дороги или на мосту, эти вещи, они просто приходят. И я уже больше не вижу бурлящий Гудзон, не слышу проносящихся поездов, я уже целиком и полностью там. В вещах. В воспоминаниях. Уже в руках кареглазого придурка из соседнего округа, с идиотским чувством юмора. И с цветком за ухом. О, Боже, во всём виноваты грёбаные цветы. Майки просто дебил, поэтому дружит со всякими дебилами. Поэтому приводит домой Фрэнка, поэтому я влюбляюсь. Майки просто дебил. И вот как это происходит: ты зачем-то стараешься первым открыть дверь, зачем-то гладишь свою домашнюю футболку с тремя дырами, моешь голову раз в два дня. Узнаешь, когда он снова придёт, стараешься чаще выбираться из комнаты, если они с Майком в гостиной. Получаешь тупые шутки от брата. А когда ты, совсем ничего не понимающий, сидишь на траве у чужого дома в чужом округе, и чувствуешь навязчивых насекомых прямо в животе, в лёгких, в сердце и, наверное, печени, смотря на волосы Фрэнка, переливающиеся на солнце, внезапно доходит: ты попал. У него в волосах розовый цветок, а в глазах что-то тёплое-тёплое. И Фрэнк говорит что-то о фильмах и книгах, говорит, что не такой тупой, каким я его считаю. А я смотрю на его губы и на цветок, на ресницы и пальцы. На дырявую футболку. А Фрэнк Айеро, сидя на траве и опираясь на стену собственного дома, говорит, как это круто — переделывать цитаты известных писателей и фразочки из фильмов. Он не знает, почему, просто — круто. Фрэнк говорит-говорит-говорит, тепло-тепло смотрит, со своим сорняком в волосах. И его глаза — это просто дешёвый чёрный чай в пластиковом стакане, это не шоколад и не орех, просто дешёвый пакетиковый чай. И он весь, с его затасканной до дыр одеждой, каштановыми волосами и перефразированными высказываниями Ницше — такой же сорняк, как в его волосах. Красивый, аккуратный, вкусно пахнет и ты им обязательно заинтересуешься, увидев на газоне, но это только сорняк. Ты думаешь, что у него нет родителей, планов на будущее и счета в банке, что нет до него никому дела — он просто растёт, как сорняк. Потому что его никто не сорвал и не вплёл в волосы. Ты решаешь, что он самый обычный, каких миллионы, что тебе не нужен стылый чай в пластиковом стакане и глупые фразочки, но потом, ночью, в апреле, ты сжимаешь одеяло, и понимаешь: ты попал.       Эти вещи, они — ничто. Они — не первая влюблённость, нет, не первый поцелуй и даже без секса, но они просто, блять, возвращаются. Фрэнк приходит ко мне и рассказывает о заброшенном кладбище где-то за городом. Рассказывает о страшных легендах и о том, как ему интересно. Как «мы, Джи, обязательно должны пойти». А я не соглашаюсь. Я говорю ему, что он придурок, и вообще-то я ему не доверяю, какого чёрта я с ним должен по кладбищу гулять? И он смотрит так пристально, улыбается и выдаёт: «ты знаешь, свидание на кладбище — это чертовски романтично». А я ненавижу его, улыбаюсь, улыбаюсь, улыбаюсь, смотрю на него, и просто начинаю обуваться. И через час я на тёмном заросшем кладбище, с перевёрнутыми надгробиями, с жуткими статуями плачущих ангелов, со скрипучими воротами, одну створку которых кто-то сдал в металлолом. Фрэнк шуршит кедами по гнилым листьям, оставшимся с осени, по сухим веткам, ходит среди могил. Мажет дешёвой — скорее краденой — пеной для бритья, счищая лишнее и читая надписи в углублениях почти древних надгробий. Он говорит, что этому месту почти двести лет. Что люди — там, внизу, — они не знали, например, об этой пене. Или о кедах, которыми он сейчас ходит по их могилам. И ещё он говорит, что они даже не могли предположить, что он — притягивает меня за руку к себе — может сделать вот так! — и целует. И всё что я думаю: какого чёрта он не сделал этого раньше? И ещё: от него так несёт этой пеной, фу.       Эти люди, которых ты вспоминаешь — если ты, конечно, вспоминаешь не кусочек неба из окна комнаты — они где-то далеко, их даже и нет уже, возможно. И ты не думаешь об этом, ты не хочешь узнать, где этот человек и что с ним. Эти люди — они тебе даже не нравились. Ну, как люди. Фрэнк сидит рядом, задевая своим плечом моё. Он сидит рядом и говорит: нет, ему не надо такого. Он говорит, что я — «просто друг, ну, знаешь, поразвлекаться, потаскаться по заброшкам.» Он сжимает сигарету, смотрит в гравий парковой дорожки под ногами, смотрит на свои кеды, на облупившуюся краску на лавочке под нами, на фонарь, и говорит: я не ждал, что ты… ну, в меня… я просто… слушай, серьёзно, мы же просто друзья, да? И я думаю: ты, блять, спишь у меня на груди каждую ебаную ночь. Я думаю: ты двигал своим языком в моём рту и своей рукой у меня в штанах. Я говорю: да, знаешь, друзья, просто по весне с признаниями лезть хочется. Я говорю: не парься. И Фрэнк поворачивается ко мне, убирает сигарету и просто снова, блять, целует меня.       Эти вещи — они, возможно, просто серия моментов. Чего-то не очень плохого и не очень хорошего, но до дрожи в пальцах яркого.        Как ты попал под дождь, и теперь, спустя кучу времени, мёрзнешь как в том октябре.       Или плачешь, потому что вспомнил, как в шесть лет упал с велика и разодрал в кровь колени и локти.        Твой выпускной. Первая любовь. Или экзамены. Или каждое воскресенье в магазине комиксов. Шершавая обложка твоей любимой книги детства. Сорняки в волосах Фрэнка. Синий минивен твоих соседей. Вечный собачий лай на соседней улице.       Эти вещи — они тебе даже не нравятся, но они возвращаются, когда тебе нужно.       Когда тебе страшно, холодно и одиноко. Когда тебе всё безразлично.       И потом, ты просто думаешь: вообще-то, я завязал.       Или: чёрт, надо включить что-то повеселее.       Наверное, ты даже не уверен в подлинности этих самых вещей, но они просто находят тебя, снова и снова.       Даже если вовсе тебе не нравятся.