Its Just The End of The World, Baby

Раз. Два. Три. — Давай, Гил, мы почти на месте! Раз. Два. Три. — Пожалуйста, продержись еще чуть-чуть! Раз. Два. Три. — Нет, нет, нет! Ты не можешь оставить меня… Иван сел напротив ободранной стены заброшенного склада. Безжалостные удары в гаражную дверь не прекращались, когда он ударил по бетонному полу прикладом дробовика. Неустанно он выбивал морзянкой хорошо известный ритм SOS. Три коротких стука, три длинных, три коротких. Раз. Два. Три. Раз. Два. Три. Раз. Два. Три. Какофония нестройного металлического лязга эхом раздавалась по небольшому помещению резким, нежеланным звуком. Он крепко вцепился в обмякшее тело на его коленях, молча прося о помощи, звук ударов дробовика практически соединился с ударами снаружи. Он был почти благодарен за звук, который издавали эти монстры — это помогало отвлечься от жгучей потери, буквально покоившейся в его руках. Разбитый и окровавленный, Иван пытался вспомнить смутные события, которые привели его к последнему моменту слабости. Как бы сильно он ни старался, сложить кусочки воедино не получалось. Гилберт мертв — это все, что он знал. И, видимо, наступила его очередь, когда гаражная дверь заскрипела на петлях, медленно поднимаясь, впуская ослепляющий дневной солнечный свет в крохотную комнату, заслоняя его глаза от видения верной смерти за сверкающим сиянием.

***

Иван встретил Гилберта случайно, и какая же это была приятная ошибка. Русский путешествовал в течение почти шести месяцев совсем один. Его семья уже давно умерла во время первой вспышки болезни. После этого Иван научился не привязываться к другим, он не мог зависеть даже от одного человека, страх потерять навсегда кого-то еще был слишком велик, слишком влиятелен. Он до сих пор не знал о состоянии остального мира, поэтому начал путешествие с запада в надежде получить ответ. Великая Русская Империя рухнула под тяжестью болезней и смерти, оставшиеся в живых превращались в отвратительных монстров, поразительно напоминавших ходячих мертвецов. Русский видел собственную справедливую долю смерти, но боролся изо всех сил, чтобы избежать ее. Однако неумолимый страх принятия своей смерти никуда не девался, когда он искал убежище. В то время ему удалось найти оружие, боеприпасы, а также небольшой запас продуктов. Он был похож на грозного русского воина, бредущего по снегу длинными целенаправленными шагами, покрытого тяжелой парусиной, с дробовиком и предметами снабжения на спине. Не говоря уже об оборванном, окровавленном шарфе, обернутом вокруг его бледной шеи, с тканью, вздымающейся сзади, словно крылья из слоновой кости, развевающиеся на ветру. По правде говоря, он был просто напуганным ребенком, скрывшимся за устрашающей внешностью и мягким флисом его шарфа. Остановившись, чтобы передохнуть, Иван поморщился – продовольствие почти кончилось. Большинство запасов продуктов было взято у трупов, на которых он натыкался, или у тех, кого ему пришлось убить… Ни в коем случае он не гордился своими действиями, на самом деле ему было даже стыдно, но он делал все, чтобы выжить. А что он должен был сделать, так это найти способ, чтобы получить больше еды. По меньшей мере, Иван был испытан в бою. В свою очередь, это стало для него большим удивлением, обнаружить себя прижатым к земле в снегу человеком почти на фут ниже него. Русский видел дым от далекого костра, прорезающего сумерки, как падающая звезда в глубине ночи. Его наполнила эйфория; те существа не смогли бы развести огонь, это должен был быть другой человек. Для славянина наличие людей означало наличие у них еды, в которой он так отчаянно нуждался. Он быстро вытащил затупленный нож из кобуры и привязал его к толстому кожаному ремню. Отточенными движениями русский тихо скользил между деревьями, очень изящно, вопреки его огромным размерам. Он выглянул из-за дерева, чтобы увидеть лагерь… пустым? В этот момент белый демон возник, казалось бы, из ниоткуда и прижал его к земле, с яростным криком приставляя холодное металлическое лезвие ножа к обнажённому участку горла. Иван пытался вырваться из его рук, но прекратил попытки, когда лезвие прижалось плотнее. Он коротко зашипел от боли, когда кровь потекла из маленького пореза, образуя багровые капли, стекающие по шее, прежде чем окрасить грязный снег под ним. Фиолетовые глаза закрылись, мускулы напряглись, а затем расслабились. Он принимал свою судьбу, готовясь присоединиться к сестрам. Внезапно нож убрали, однако белобрысый не спешил убирать широко расставленные бедра от его, будто пытаясь продлить момент, разделяя тепло от тела Ивана. Наконец, человек встал, выставив нож перед собой, и рыкнул на русского: — Встань. Он приказывал. Иван был не из тех, кто подчиняется подобным требованиям, но что-то в голосе незнакомца, то, как он держал себя, заставило русского встать на ноги. Белый демон, как Иван мысленно его назвал из-за бледной кожи, одетый в черное, с серебряными волосами и горящими багровыми глазами, оглядел его, принимая оборонительную позу в ответ на высокий рост Ивана. — Кто ты, откуда пришел? Иван удивленно моргнул, услышав резкий, скрипучий немецкий, неужели за шесть месяцев он так далеко дошел? Русский не отвечал, боясь, как бы его собственный голос не подвел его из-за долгого молчания. — Меня зовут Иван, — заявил он дрожащим голосом на шатком немецком с сильным акцентом. — Я из России, ищу убежище, — соврал он. — Тогда нахрена тебе нож? — спросил немец; он оказался умнее, чем посчитал Иван. — Падальщики так не двигаются. Черт. Его поймали. — У тебя есть еда, — ответил Иван, заметив мешок за спиной незнакомца, — у меня тоже. И пистолет, плюс запасы, — быстро добавил он. Он знал, что у немца этого не было, потому что только дурак оставит скудные запасы на открытом воздухе, тем более, что Иван мог бы стать членом группы. — Можем работать вместе, — предложил он, — если объединим запасы и наши навыки. Он колебался, пытаясь отыскать правильные слова на иностранном языке. — В конце это вознаградится. Кроме того, ты мог бы легко убить меня, но ты не убил. Последнюю фразу он добавил, убирая нож обратно в кобуру в знак капитуляции. Альбинос, казалось, рассматривал его предложение, тщательно обдумывая плюсы и минусы в своем сознании. Со вздохом он тоже вернул свой нож на место, к ремню на бедре. — Как я могу доверять тебе? — рявкнул он, пристально всматриваясь алыми глазами в лиловые глаза Ивана. Быстро найдя решение, Иван снял винтовку с плеча; рука демона инстинктивно метнулась к ручке ножа, пока он не выхватил оружие. Иван повернул дуло пистолета к себе, предоставляя альбиносу рукоятку. Он осторожно взял ее забинтованными руками, как будто это могло разрушиться от его касания. Его невероятные рубины осмотрели дробовик, будто это был самый драгоценный из камней. — Я не держал оружие в руках уже год,— тихо сказал он, обращаясь скорее к себе, чем к Ивану. — Байльшмидт, — сказал он вдруг, возвращаясь к русскому взглядом. — Меня зовут Гилберт Байльшмидт. Иван кивнул, расслабляя позу, довольная улыбка лениво расползлась на его лице. Гилберт неохотно передал огнестрельное оружие обратно, задерживая касание дольше, чем надо. Немец обернулся к огню, кивая Ивану, чтобы тот следовал за ним. Когда оба расселись на сухих бревнах у костра, русский принялся рассматривать каждую черточку лица его спутника. Его угловатое лицо, освещенное оранжевым светом огня, показало Ивану танцующие тени на бледной коже. Нос был слегка изогнут, из-за чего Иван задался вопросом, а не был ли он сломан раньше. По левой стороне лица тянулся неаккуратно зашитый уродливый шрам. Темно-красные глаза сузились, когда Гилберт обнаружил, что Иван его рассматривает; близость пристального взгляда заставила его заерзать на месте. — Так расскажи мне,— его слова прорезали молчание, привлекая к себе внимание другого, — как ты оказался в Германии? Последняя война оставила Европу в упадке, Россия вскоре поднялась к власти, завоевывая маленькие страны, такие как Беларусь и Украина, в результате расширяя границы ближе к Германии с каждым днем. Хоть расширение территории приводит империю к выдающимся победам, новое население в свою очередь отвечает за ее падение. Все, что требовалось, было одним необъяснимым заболеванием, заражающим всю Европу, превращающим граждан в бесчувственных монстров с неутолимой жаждой человеческой крови. Никто точно не знает, как это случилось, но пришло это откуда-то из Америки. — Я начал путешествовать… — Иван замолчал. — Когда мои сестры заразились, — нерешительно продолжил он, сжав губы в тонкую линию. Обычно он не мог так легко открыться, но сейчас решил, что это пример того, как человек может изголодаться по человеческому общению. Он разжал губы. Гилберт молчал, уставившись на перебинтованные руки, прежде чем мягко заговорить. — Они и моего младшего брата забрали, — признался он, сжав зубы. Именно так двое обрели мгновенную неразрывную связь. — Слушай, Гилберт, — сказал Иван в звенящую тишину, — ты знаешь, что происходит? Немец понял, что он не спрашивал об их текущем положении, нет. Он имел в виду тех, кто пострадал от болезни; города, разрушенные от военных действий и заброшенности; текущее состояние мира и, что более важно, куда им идти и что делать. Гилберт задумался на мгновение, отклоняясь и удобнее устраиваясь на бревне. Иван смотрел на его действия, не веря своим глазам. Он запрокинул голову, широкая, почти болезненная улыбка расползлась по его бледному лицу. — Это конец света, малыш. Мы должны сделать все, чтобы продержаться в этой сраной дыре так долго, сколько сможем. Иван улыбнулся в ответ, новый друг наделил его решимостью, которой он уже и не надеялся обладать. Затоптав костер, они отступили к деревьям под покровом темноты в ночь. Гилберт научил русского, как надо взбираться по распадающимся скелетам веток секвойи и зацепить себя с помощью разных укреплений и веревок. — Здесь безопаснее, — объяснил он, щедро предоставляя Ивану лишнее одеяло и веревку, — особенно ночью. Русский понял причину; больше, чем когда-либо, ему требовалось отдохнуть. Отсутствие сна за последние несколько недель тяжело сказывалось на нем. Но сейчас, когда есть прикрывающий его спину человек, дремота может прийти немного легче.

***

Они путешествовали вместе примерно месяц, начав с восточной границы Германии и продвигаясь на Запад, в надежде достигнуть Франции. У Ивана и Гилберта появилась маленькая комфортная рутина. Они проводили весь день в пути, обменивались историями и препирались на незначительные темы ( они спорили практически насмерть), делали перерывы и разжигали огонь, придвигаясь ближе к теплу. Зима только началась, и они оба были хорошо осведомлены о мерзких бурях, которые вскоре должны были прийти. С наступлением ночи они были вынуждены спать рядом под прогнившими одеялами, которые они отыскали в грудах мусора. Они спали на земле, а не на деревьях, чтобы, если это будет необходимо, можно было быстро удрать. Они оба давно не находились ни с кем в непосредственной близости, но теперь это было необходимо для выживания. Переносить суровую зиму на открытом воздухе было достаточно тяжело, так что было бы глупо отказаться от тепла другого человека. Гилберт особенно принял во внимание, насколько большим и теплым был русский. Сначала их привязанность мало проявлялась. Они начали, сидя бок о бок, прижавшись плечами друг к другу под одеялом, не согревающим их ледяную кожу. Затем это дошло до того, что Иван нерешительно придвинул Гилберта за талию, когда он повернулся к нему лицом; немец ничего не сказал, только немного напрягся, прежде чем прижаться к нему сильнее, зарываясь лицом в его вечно-надетый шарф. Иван мягко улыбнулся, уткнувшись носом в волосы альбиноса, вдыхая запах секвойи и пепла с намеком на пиво — странный, но успокаивающий аромат. После первой подобной ночи Гилберт время от времени просил Ивана об этом, оправдываясь удобством для сна, а на самом деле практически умоляя заключить его в большие, теплые, безопасные объятия. Со временем холод стал еще жестче, и хрупкое тело Гилберта ни в малейшей степени не подходило подобным погодным условиям. Однажды вечером он повернулся к лицу Ивана, уверенно потянулся дрожащими руками к его теплой огромного размера полушинели и принялся расстегивать пуговицы. Русский дернулся от его прикосновения и метнул смущенный взгляд, однако не остановил его. — Мне холодно, — это было его единственное объяснение. Он залез под его пальто, оборачивая руки вокруг талии русского. Иван вздохнул, прежде чем застегнуть пальто вокруг меньшего парня. В дальнейшем, когда приходило время сна, Ивану приходилось лишь держать пальто расстегнутым, пока Гилберт накидывался на него, прижимаясь ближе. Русский, по меньшей мере, не возражал подобной договоренности. Он был рад иметь другого живого, дышащего человека рядом с собой. Плюс ко всему, было теплее. Он пытался убедить себя в том, что близость была обусловлена чисто инстинктом выживания, но потрескавшиеся губы, прикасающиеся к чувствительной коже на его шее, и ладони, прижимающиеся к его спине, не остались незамеченными.

***

Они и раньше устраивали засаду, но не большому количеству людей. В необитаемом лесу могли найтись один или два психа, чьи разум и тела сильно пострадали от голода. Но теперь, когда они медленно, но верно приближались к Берлину, падальщики стали умнее, опаснее, и угроза столкновения с ними возросла. Когда город находился в поле зрения, их атаковала группа из четырех человек. Иван начал первым, надеясь снести с ног большего из тех двоих, кто держал заряженный пистолет. Иван легко перебросил человека, прыгнувшего на него со спины, используя свой момент атаки, чтобы вдавить противника в мерзлую землю. Снег уже растаял, но воздух оставался свежим, с опасно низкими температурами. Иван встал на колени и, схватив ближайший камень, обрушил его на голову человека один, два, три раза; брызнула кровь, добавляя жуткой картине багряный цвет, окрашивая бледную ткань его шарфа. Хотя Иван не любил этот метод убийства, он отказался использовать оружие до тех пор, пока это не станет абсолютно необходимо, не желая тратить драгоценные боеприпасы. Он повернулся в сторону Гилберта, застывшего на месте, другие два падальщика попятились назад, когда женщина дрожащими руками вцепилась в серебряный револьвер. Ствол был направлен на сердце немца; Иван почувствовал знакомое ощущение комка в горле, и мысленно начал готовить себя к смерти другого человека, к которому он так глупо привязался. Однако было что-то другое в этой ситуации, и русскому хватило доли секунды, чтобы понять, что происходит; огонь в глазах Гилберта погас, и напряжение взорвалось. Неопытная в этом деле женщина колебалась, и Гил рванул вперед, выкрутив пистолет из ее рук, повернув его и выстрелив ей промеж глаз. Сделав еще два выстрела, он убил остальных падальщиков до того, как женщина рухнула замертво. На дрожащих ногах Иван подошел к немцу, стоявшему к нему спиной. — Гил… — он замолчал, когда парень развернулся и направил пистолет ему в грудь. Выражение лица было отрешенным, он крепко держал оружие. Альбинос сделал шаг вперед, застряв каком-то насильственном трансе. — Гилберт, пожалуйста, — умолял Иван, шагнув к человеку, который запросто мог лишить его жизни. Его безрассудство, казалось, было не замечено горящими багровыми глазами,— Это я, Иван. Нечто похожее на вспоминание промелькнуло в чертах немца, и он опустил пистолет, еще не осознав, где он. Воспоминания внезапно нахлынули, и он, в замешательстве и смущении одновременно, прижал руку к голове. — Блять, — выругался он, — М-мне жаль, я как будто потерял себя на мгновение. Он не позволил Ивану ответить, метнувшись к телу мертвой женщины. Сняв кобуру с пояса, он прикрепил ее к собственному ремню и сунул пистолет внутрь. Не сказав друг другу и слова, они в полной тишине принялись обыскивать тела на предмет наличия еды и полезных инструментов, пополняя свои припасы. Процесс их не волновал; они всего лишь делали все, чтобы остаться в живых. Иван не спрашивал, не вынуждал Гилберта объясниться, что, в свою очередь, неимоверно огорчало его. Так все и происходило, это была детская игра, молча предложенная русским, но он имел несвойственное его возрасту терпение, чтобы ждать ответа от Гилберта. Он всегда так делал, с глупой довольной ухмылкой на лице. — Я был в армии, — признался он, когда они шли, пистолет на его боку придавал особенное чувство безопасности, которое он не чувствовал уже давно. — Не вижу ничего плохого, — успокоил его Иван, не щадя альбиноса взглядом, но, тем не менее, он был благодарен ему за честность. — Просто это значит, что ты в состоянии бороться. Лучший способ для выживания. Гилберт нахмурился из-за ломаного немецкого, им нужно будет поработать над этим. Если, конечно, найдут время, ведь довольно сложно расслабиться во время конца света. К тому же Гилберт решил, что должен быть благодарен, так как он мог точно так же сейчас говорить на своем ужасном русском. Город становился все ближе и ближе. Дойдя до его границ, они увидели опустошенное состояние некогда великой столицы. Это было ударом ниже пояса для Гилберта, заброшенность окружающей среды опустила его плечи в досадном жесте. Это было его домом, гордостью и радостью немецкой земли, и сейчас это просто руины. Сильная рука приземлилась на его плечо, возвращая его в реальность. Лицо Ивана светилось добротой, скромная, ободрительная улыбка приподняла уголки его губ, а спокойный взгляд выражал то, что не могли сказать губы. Все будет хорошо, Иван будет рядом все время. Хватка русского ослабла, но его рука задержалась, легко скользя вниз по руке немца до конца, прежде чем полностью опуститься. Иван взвалил на плечи дробовик и прошел мимо него, Гилберт последовал за ним, захватывая серебряный револьвер, закрепленный на его ремне. Они рискнули пройти глубже в пустошь, следя за всеми движениями города. И Иван, и Гилберт сталкивались с зараженными ( так они называли их). Они почти ничего не знали о них, только то, что выстрел или сильный удар по голове мог действительно их убить и что болезнь распространялась через контакт, например, через укусы или царапины. Эту тему они решили не обсуждать. Осмысленность во взгляде или его отсутствие в глазах тех монстров… это могло изменить человека. — Мы найдем выживших, — тихо сказал Иван, когда они глубже вошли в лабиринт разрушенных бетонных зданий. — Тех, кто не будет пытаться убить нас, — твердо добавил он. — Города давно были покинуты, — прошептал Гилберт, обводя взглядом безжизненное окружение. Всем, что осталось, были остовы зданий и пустые улицы. — Но я уверен, здесь должно быть место, где мы сможем отдохнуть несколько дней. Было бы неплохо иметь крышу над головой, может даже настоящую кровать, с мягкими подушками и теплыми одеялами… Леденящий душу звук прервал фантазии немца, он обернулся и увидел монстра, направляющегося к ним нетвердой походкой, визжащего от слабоумия. Единственное, чего он хотел, была еда, стоящая напротив него. Иван без колебания выстрелил, попав прямиком в голову, заставив уже безжизненное тело свалиться на бетон. Оглушительный выстрел эхом отозвался от ближайших зданий, привлекая больше монстров. Иван выстрелил, прежде чем Гилберт вообще достал пистолет; альбинос застрелил одного из зараженных, медленно двигаясь ближе к Ивану. Русский развернулся на звук, почувствовал тело позади него и благодарно посмотрел на Гилберта, затем размозжил прикладом оружия голову одного из монстров. Мертвецы медленно прибывали, чувствуя запах людей, их число неуклонно росло. Некоторые из них были так разорваны, что они едва ходили, другие выглядели свежее, имея минимальные травмы. — Надо двигаться! — проорал Гилберт сквозь какофонию стонов и визгов монстров. Иван кивнул в знак согласия, не желая тратить больше пуль. Немец боковым зрением увидел отель, здание было практически руинами, но этого было достаточно для их спасения. Он побежал к разбитой вращающейся двери, чувствуя Ивана позади. Попав внутрь, он метнулся к двери, ведущей к лестнице, и пинком распахнул ее. Он втиснулся внутрь, обнаружив искромсанное тело на ступеньках. Да, оказалось, что город был куда интереснее пустого леса. Гилберт подавил рвотный позыв и начал подниматься по лестнице, Иван не отставал. Отдаленные стоны подтвердили, что их преследуют, некоторые зараженные были быстрее, чем ожидалось. На втором этаже Гилберт ворвался в дверь и побежал направо. Он почувствовал болезненно тонкие руки на своих плечах, которые совершенно точно принадлежали не Ивану. Они исчезли так же быстро, как и возникли; немец обернулся как раз тогда, когда Иван впечатал зараженного в стену коридора. Восстановившись довольно быстро, русский толкнул Гилберта в ближайшую открытую дверь. Эти большие, теплые, надежные руки направили его в свободную комнату и закрыли за ними дверь. Они попятились прочь, услышав ряд нечеловеческих ударов по другую сторону двери, которые медленно, но верно стихали. Иван выдохнул, не заметив, что вообще задерживал дыхание. Гилберт со страхом смотрел на спину русского, почти завидуя его готовности пожертвовать собой ради безопасности альбиноса. Иван обернулся, прерывисто дыша. Фиалковые глаза обвели комнату, прежде чем остановиться на немце. Больший мужчина любопытно склонил голову набок и, проведя рукой по волосам, шагнул к нему. У Гилберта пересохло в горле, когда он увидел, как пепельные локоны обрамляли контур его лица. — Гилберт, — обратился к нему славянин, делая еще шаг навстречу, — все хорошо? Меньший парень застыл, когда одна их тех больших рук мягко обхватило его лицо. Он не мог дышать, его мысли бешено вращались, реагируя на телесный контакт. — Это не укусил, нет? — осведомился Иван на ужасном немецком. Он принялся поворачивать лицо Гилберта, проверяя на наличие следов укусов, царапин и других травм. — Я в порядке, — горько ответил он и, вырываясь из его рук, отвернулся, пытаясь скрыть свое раскрасневшееся лицо. Эти чертовы русские, такие чувствительные. Иван просто пожал плечами и улыбнулся, уже привыкнув к враждебности Гилберта. Немец осмотрел тусклый отель, который, как и весь город, был заброшен. Единственной мебелью в комнате были комод и дряхлое изголовье кровати. Был и матрас, но он пестрел желтыми, коричневыми и темно-красными пятнами — Гилберт предпочел бы не знать, как они там появились. — Помоги мне придвинуть это к двери, — скомандовал Гилберт, пытаясь толкнуть комод. Иван, казалось, согласился с его идеей, поэтому он схватил комод за другую сторону, и они придвинули дубовый шкаф к деревянной двери, сделав импровизированный барьер. — Нам бы остановиться и передохнуть, прежде чем двигаться, — заявил немец, встряхивая свой рюкзак. Исподлобья Гилберт видел, как Иван снял свое смехотворно большое пальто и положил его на кровать. На нем все еще было довольно много слоев одежды, но альбинос увидел, насколько широкими были его плечи, какими дразнящими были мышцы на его спине, насколько сильными были его руки… Он вернулся к своей сумке и принялся рыться в ней в поисках пищи, чтобы отвлечься. Иван присоединился к нему, почти заставив сердце Гилберта выпрыгнуть из груди, когда их руки соприкоснулись, посылая электрические разряды по его руке. Русский просто смущенно посмотрел на него и вытащил батончик гранолы и упаковку вяленой говядины из мешка. Немец крепко сжал пачку крекеров, вытащив их из сумки и закрыв ее. Какого черта он делает? Внезапно он понял, что каждая мелочь, сделанная Иваном, влияла на него. Хорошо, возможно, он привязался к русскому даже до того, как они дошли до Берлина. Возможно, он любил спать с ним чуточку больше, чем должен был, наслаждаясь тем, как их тела походят друг другу, словно два кусочка пазла. Возможно, ему не следовало оставлять невесомые поцелуи на шее Ивана. Возможно, он заглядывался на сильные черты его лица и статную фигуру немного дольше, чем следовало. Просто, возможно, у него появились некие чувства к неприятному русскому. Боже, Иван был раздражающим засранцем, но трудно было не замечать тот огонек надежды, который он зажигал в его сердце. Даже такое валяние дурака, как игра в снежки, его ужасные шутки у огня или то, как он суетился над самыми незначительными травмами Гилберта, осветляло эту сокрушительную мрачность конца света. Русский мог не понимать, что его назойливое поведение не осталось незамеченным или неоцененным. Гилберт прислонился к комоду, дрожащими руками открыл пачку крекеров, наблюдая, как Иван застелил весь матрас своим пальто, чтобы они могли спать прямо на нем. Русский работал быстро, он накинул их старые одеяла сверху, соорудив импровизированную кровать. В горле пересохло, когда он украдкой кинул взгляд через плечо на Гилберта. Мог ли он все понять? Означало ли то, как он покраснел и как яростно вырвался из его рук, что он догадался о чувствах Ивана, вышедших за пределы товарищеских? С чувством влечения он боролся сильнее всего. Он редко развивал его в прошлом, и это была наименьшая из его проблем, когда он повзрослел. Так почему же эти назойливые эмоции взяли над ним верх именно сейчас? Он пытался оправдаться тем, что это происходило из-за того, что они провели очень много времени вдвоем; он пытался обвинить в этом свой разум, который в последний момент пытался полюбить, понимая, что конец света практически за углом. Он пытался винить его кровавые рубины, бледную кожу и белоснежные волосы, но все безуспешно. Конечно, они с Гилбертом постоянно препирались, спорили из-за каждой мелочи. Немец не раз был завален в снег с угрозами перерезать ему горло из-за последнего батончика гранолы. Может, это были не самые теплые отношения, но это не имело значения, все равно русского тошнило от слащавой романтики. Такие шутки делали их путешествие веселее. К тому же, в конце дня, независимо от того, как сильно они ругались или насколько жестокими были их оскорбления, Иван всегда расстегивал свое пальто, а Гилберт всегда прижимался к нему. Возможно, Гилберт видел его насквозь, или это просто больное воображение. Его руки задрожали, щеки покрылись румянцем. Иван тихо выругался на русском языке, затем накинул последнее одеяло и обернулся к немцу. — Ты уверен, что все хорошо? — уточнил он, возвышаясь над ним. — Черт, Иван, — прошипел альбинос, пытаясь обойти преградившего ему путь русского,— я сказал, я в порядке! Ему не удалось обойти его, Иван шагнул к нему ближе, фиалковые глаза наполнились досадой и некоторым беспокойством. Гилберт уперся руками в его грудь в попытке оттолкнуть большего мужчину, однако в ту же секунду застыл от прикосновения. Его мысли замедлились, и он не смог отвести взгляда от этих невероятных фиолетовых глаз. — Я п… Его руки скользнули к нелепому шарфу. Иван нежно держал его за плечи, он неосознанно наклонился ближе. — Я… Алые глаза немца задержались на слегка приоткрытых, потрескавшихся губах. Медленно и так осторожно, Гилберт сократил расстояние. Поцелуй был коротким и чистым, но он заставил сердце Ивана подпрыгнуть до горла. Альбинос отстранился, избегая его взгляда, хватка ослабла. Однако это все, что он успел сделать, потому как Иван схватил его лицо и притянул к себе, соединяя их губы в отчаянном, чувственном поцелуе. Гилберт обвил его шею руками и поцеловал в ответ с той же, если не большей, силой. Иван поддался инстинкту и, подняв его на руки, бросил на кровать с почти хищным рычанием. Матрасные пружины запротестовали, когда он, не теряя времени, накинулся на свою жертву, целуя обнаженную кожу на его шее. Они пытались как можно скорее избавиться от множества слоев одежды, Гилберту необходимо было коснуться каждого сантиметра кожи Ивана прямо сейчас. С другой стороны, Ивана еще заботило то, что они запачкают свою единственную одежду. Боже, она пахла ужасно. Купание было чрезвычайно редкой роскошью, которая случилась один-единственный раз, когда они наткнулись на озеро. Но сейчас запах их не волновал; все, что имело значение, были они сами. На них не осталось ничего, кроме боксеров, когда Гилберт взял инициативу. Он перевернул их, усаживаясь на бедра русского, показывая, что так легко не подчинится. Они смеялись, как идиотушки, и улыбались, не думая об их мрачной ситуации. Впервые с момента распространения болезни Гилберт чувствовал настоящее счастье. Он ухмыльнулся своеобразной, абсолютно засранской ухмылочкой. А Иван был влюблен. В конце концов, русский стал доминировать; Гилберт не был против, ему нравилось быть зажатым в чьих-то объятиях, чего, конечно, он бы никогда не признал вслух. После того, как все закончилось, обессиленное тело немца, недавно достигшего предела, покоилось на Иване, приятный стук изголовья кровати о дешевую штукатурку на стене эхом разносился в его сознании. Русский нежно провел костяшками пальцев по ужасному шраму на лице любимого, задерживаясь подушечкой большого пальца на искривленном носу. Гилберт скатился с него, чтобы прижаться ближе. Сильная рука обвила его талию, и эти широкие ладони (Гилберт начинал обожать их, такие нежные и теплые) сжимали в объятиях. Этой ночью сон пришел легче, чем когда-либо. Утром их разбудил звук царапающих дверь с другой стороны костлявых рук. Они переглянулись и молча пришли к согласию; время уходить. Иван и Гилберт собирали вещи, натягивая одежду и пакуя запасы, как будто ничего необычного не произошло. В последний раз охватив взглядом отельный номер, они вылезли через окно по пожарной лестнице, благополучно достигнув земли. Они молчали; когда они крались по пустынному городу, единственным отличием были их переплетенные руки.

***

Не так много изменилось с той ночи в Берлине. Но Иван и Гилберт стали ближе, их плечи задевали друг друга, когда они шли; пальцы переплетались, когда они держались за руки; было множество спонтанных поцелуев, которые они дарили друг другу. Это, а также то, что они занимались любовью, когда была возможность. Найти время для этого было труднее, чем они думали. Но они справились. И тела давали друг другу свободу. Они шли еще два месяца, иногда останавливаясь в крупных городах, а в остальное время придерживаясь укромных путей. Они сталкивались с зараженными чаще, чем хотелось бы, а падальщики, чем дальше они шли вглубь Германии, казалось, стали еще сильнее. И хотя они смогли найти некоторые полезные инструменты, например, зажигалку и металлическую трубу (которую Иван, вроде, очень полюбил), их путешествие оставалось трудным. Немного потрепанные, они, наконец, достигли Касселя. Гилберт, легкомысленный, как всегда, потянул Ивана к вводному каскаду «Геркулес»*, как только увидел его. — Мы с братом часто сюда приходили, когда были маленькие, — сказал он, стоя на верхней части конструкции. Он спрыгнул с высокого подъема и жестом показал русскому следовать за ним. Фонтан уже давно перестал работать, в результате чего, вся дорога от огромного замка до арок осталось пустой. Они дошли до самого низа монумента, спрыгивая с каменных изгибов. Иван сел и, прислонившись к стене и поместив сумки за спину, восхищенным взглядом окинул внутренний вид фонтана. Гилберт последовал его примеру и, положив голову ему на плечо, взял его за руку. Русский не знал, сколько они так просидели, рука в руке, наблюдая, как полуденное солнце отражается в грязной воде у основания памятника; Гилберт рассказывал истории о войне. Немец, не замолкая, рассказывал о собственном величии, делился своими мыслями и чувствами, которые он испытал в пылу сражений. Кое-что Иван уже слышал, что-то было новым. Тем не менее, он всегда слушал одинаково, ловя каждое слово любимого. Отдаленный нечеловеческий крик прервал их момент спокойствия. Они переглянулись и повторили те же действия, которые совершали сотни раз; хватали вещи и бежали. Однако что-то было по-другому, и, прежде чем оббежать основание фонтана, Иван почувствовал острую необходимость прижаться губами к губам Гилберта в легком поцелуе, тем самым застав его врасплох. Здесь было больше уродов, чем они когда-либо видели, примерно тридцать или сорок, слишком много, чтобы дать бой. Они метнулись в сторону города, надеясь найти место, где можно спрятаться. Самый быстрый зараженный почти наступал им на пятки, стучащие зубы, голодные глаза и бессвязно бормочущие рты преследовали их. Каблуки их обуви стучали по асфальту, когда они отчаянно искали укрытие. Колени Гилберта слабели, горло горело от недостающего воздуха. В поле зрения попался отдельно стоящий склад, Иван ринулся к нему кратчайшим путем, забегая в лабиринт складов, в надежде уйти от зараженных. — Давай, Гилберт, мы почти на месте! — заорал он через плечо, подбегая к рядам складов и гаражей. Он вытащил трубу из-за пояса, бросился к первому складу и, увидев замок, принялся его ломать, пока Гилберт прикрывал его спину. Он услышал очередь выстрелов из серебряного револьвера позади. С последним ударом замок сломался, и русский смог поднять дверь гаражного помещения, поворачиваясь назад к немцу с выражением надежды на лице. То, что он увидел, заставило его уронить трубу; он рухнул на бетонный пол, рот открылся в беззвучном крике. Было слишком много монстров для одного Гилберта, один подошел сзади и вырвал кусок из его шеи; крик агонии вырвался из его горла. Немец оттолкнул зараженного и качнулся на месте. Иван действовал быстро, хватая его за плечи и оттягивая в склад. Он положил немца на пол, прежде чем закрыл дверь гаража, загораживая ее пыльным журнальным столиком. Гилберт хватал ртом воздух, его револьвер выскользнул из руки и упал рядом с ним. Иван упал на колени рядом с возлюбленным и дрожащими руками попытался остановить кровотечение. Гилберт схватил его запястья, пытаясь сказать что-то, но горло заполнила кровь; он поднял на него глаза в мучительном выражении. Иван почувствовал, как слезы скапливаются в уголках его глаз, он медленно убрал руки, распутывая скомканную рваную ткань, которую он прижимал к ране немца. — Пожалуйста, продержись еще чуть-чуть, — умолял он, одной рукой давя на жуткую рану, другой нежно перекладывая голову Гилберта на свои колени. - Иван, — с трудом выдохнул он. — Ты… я, — он знал, что было слишком поздно. Это был лишь вопрос времени — распространение инфекции, которое сделает его одним из них. — Т-ты должен убить меня… — запнулся он. — Что? — прошептал русский. — Нет! Должен быть другой выход… пожалуйста. Он терял рассудок. Он не мог потерять Гилберта. Он не мог потерять человека, о котором он заботился так чертовски много. Он не мог снова остаться один. — Может, у тебя иммунитет, может, я смогу… — Иван. Довольно, — голос Гилберта был резкий, глаза сузились, несмотря на выражение муки в них. — Нет другого выхода, разве не видишь? Он попытался сесть, опираясь на объятия Ивана, не унывая даже в последние мгновения жизни. Иван позволил ему двигаться, боясь причинить дополнительную боль. Гилберт дрожащими руками взял револьвер, его любимое оружие станет для него концом всего. Его оружие в руках Ивана. Он попытался сунуть его в руки любовника, но тщетно: Иван оттолкнул его. — Просто, блять, сделай это, Иван! — крикнул он со злостью. Иван схватил его забрызганное кровью лицо, не забывая о травме. — Я не могу! Я не могу потерять тебя! — Он плакал, слезы оставляли мокрые дорожки, сбегали вниз по щекам. Он искал в рубиновых глазах что-нибудь, кроме принятия смерти. — Черт, Иван, — прошептал Гилберт, слабея от потери крови. — Поцелуй меня, прежде чем я заражусь. Ему не пришлось повторять дважды. Иван соединил их губы, поцелуй был похож на первый, такой же отчаянный и пылкий. Иван целовал его снова и снова. Пытался насладиться этим; в глубине сознания он понимал, это были их последние секунды вместе. Дыхание немца было неглубоким, он с тоской смотрел в глубину глаз любимого, когда они отстранились друг от друга. Он знал, что должен сделать это. Стать монстром было последним, чего он хотел. Даже если бы он стал, Иван не смог бы убить его, он бы позволил ему забрать свою жизнь. Он не позволил бы этому случиться, он предпочел бы умереть. — Прости меня… — прошептал он. Иван уже собирался спросить его, но острая боль пронзила его висок, от чего он упал на спину. Гилберт ударил его рукояткой револьвера, корчась от своей хватки. Он дополз до кучи коробок у задней стены склада и снял пистолет с предохранителя. — Нет, нет, НЕТ! Ты не можешь оставить меня… — прокричал Иван, лихорадочно волоча ноги к нему, размазывая кровь вытянутой рукой. Он замер, когда Гилберт приложил дуло револьвера к виску. — Еще один шаг, и я выстрелю, — один из его прекрасных рубинов сжался от боли, бледные черты его лица скрутило в агонии. Иван сглотнул, когда немец слегка дернулся, его била крупная дрожь, так он пытался бороться с инфекцией. Больше никогда русский не увидит эти глаза, полные света и решимости. Больше никогда не увидит той уверенной ухмылки, в которую он был безнадежно влюблен, которая приветствовала его по утрам. Больше никогда не прижмет к себе Гилберта. —Иван, п-пожалуйста… послушай меня, — голос немца стал тихим, таким непохожим на его обычные громогласные заявления. — Ты д-должен продолжать жить… для меня. Иван был в истерике, его плечи тряслись в беззвучных рыданиях, его хладнокровие улетучилось, оставив его уязвимым. — Гилберт, — он вдохнул, — Я люблю тебя. Он любил. Он любил его так сильно, что это было больно. Любовь была сложной темой, и он, и Гилберт искусно ходили вокруг нее. Они знали, что любили друг друга, они знали это в глубине их душ. Но произнесение этого вслух отличалось от чувствования этого. Сказав это, Иван пересек черту, за которую он никогда уже не вернется. В конце концов, это сделает его одиночество еще мучительнее. Гилберт улыбнулся ему грязной, бесстрашной улыбкой: — Я тоже тебя люблю… И выстрелил. Иван кричал. Он кричал так, будто он был тем, в кого выстрелили. Он даже не пытался скрыть свои жалкие проявления эмоций, когда бросился к телу Гилберта, зачерпнув жуткое месиво и удерживая его, как если бы от этого зависела его жизнь. Он рыдал, уткнувшись в волосы немца, судорожно проводя пальцами по локонам из чистого серебра, которые теперь окрасились в страшный багровый цвет. Русский продолжал выть, придерживая труп и упрашивая, умоляя Гилберта вернуться блять к нему. Звук ударов зараженных по двери склада заглушили его крики мучений. Его громкость, вероятно, привлекала все больше внимания к его местонахождению. Но ему было все равно, ему не могло быть не все равно. Пусть врываются. Пусть они разорвут его в клочья, оторвут плоть от костей, поглотят его целиком. Пусть заберут его так же, как забрали Гилберта. В конце концов, он достаточно успокоился, чтобы рухнуть около испорченной стены склада, все еще сжимая тело любимого. Он пытался не смотреть на зияющие дыры в его шее и черепе. Место выхода пули было намного хуже, чем место входа, клоки волос и плоти спутались в одно месиво. Он чувствовал, как кровь сочится из ран, покрывает его ладони, руки, одежду. Он снял дробовик со спины, размышляя, стоит ли ему застрелиться прямо здесь и прямо сейчас, покончив со всем этим. Но он решил не делать этого, руководствуясь последним желанием Гилберта. Быть живым для него. Так, Иван направил дробовик на бетон, начиная настукивать первый из многочисленных сигналов о помощи. Он продолжал выстукивать SOS, не до конца уверенный, что хочет быть спасенным. Послышались выстрелы снаружи. Так же, как и звуки голосов других людей и их крики «Эй, тут есть кто-нибудь?». Все было размыто с тех пор, дверь склада открылась, свет наполнил помещение, он услышал приближающиеся шаги. Все, кроме рук, которые потянулись, чтобы перетащить Гилберта с его колен. Он не кричал, не плакал или сопротивлялся. Иван только сильнее вцепился в тело любимого, бормоча «нет, нет, нет» снова и снова и снова. Он не был уверен, что произошло после. Он не был уверен, как группе выживших удалось вырвать искалеченное тело из его рук и вытащить его самого со склада. Чудом он был жив. Он дышал, он чувствовал, думал, ел, спал, ходил. Физически он был жив, но был далек от этого в ментальном плане. Потому что, когда Гилберт умер… умерла и часть него. Тем не менее, он должен был идти вперед. Он должен выжить для тех невероятных рубинов, для тех белых волос, для той засранской ухмылки. Он должен выжить для него. Для Гилберта.