Я же альфа

Забирать омегу из больницы было страшно. Не так, как было тогда, когда ему позвонили из полиции, но страшно до ужаса. Ральф помнил, как вел машину, старательно глядя только на дорогу. Ему до странного хотелось включить музыку. Слишком уж тихо было в салоне. Казалось, Нильс даже не дышит. Или его и вовсе нет. Ральф выдержал так минут пять, а потом попытался заговорить. Даже плечо супруга сжал, думал немного приласкать. Но тот лишь вздрогнул и замер, зажмурившись. А потом тихо заплакал. За тот едва ли не месяц, что омега провел в той больнице, такие вот тихие слезы стали уже привычными, и альфа отступил, вернул руку на руль и только вздохнул горько, не зная, что тут можно поделать. Врачи говорили, это нормально. Чего еще ждать после такого-то? Удивительно, что омега вообще выжил и не сошел с ума. А что не разговаривает, и плачет все время, так это пройдет. Должно пройти со временем. А потом непременно начинали рассказывать, как нужен Ральф едва живому супругу, и что он ни в коем случае он не должен его бросать. И наказывать тоже не должен. Что омега не виноват, а если и виноват, то его все равно нужно пожалеть. И смотрели при этом так перепуганно, что Ральф только сжимал челюсти и молча кивал, опасаясь устроить скандал, а то и вовсе драку. Все, что он успевал понять из их объяснений прежде, чем от ярости переставал соображать, это что его омега когда-нибудь будет в порядке. Надо только дождаться. Но ведь прошло уже время! Неужели же Ральф не заслужил даже слова? — Прости, — сказал он тогда глупо, — я тебя не трону, не бойся. Ладно? Омега всхлипнул и кивнул. И Ральфу показалось, он услышал в этом звуке что-то вроде благодарности. Почудилось, скорее всего. *** Ублюдка, который сотворил такое с его омегой, убили при задержании. Не дался живым. Кричал только, что делал все правильно, а потом открыл стрельбу. Там же и подох, пытаясь дотянуться до едва живого от ужаса мальчишки, который должен был стать следующим после Нильса. Мальчишке повезло, страхом все и ограничилось. В отличие от пропавшего неделей раньше Нильса. Ральф к тому моменту мало что способен был понять, совсем потерял голову от беспокойства за мужа, и даже не сразу понял, с чего его снова спрашивают про их сексуальную жизнь. Изменял ли ему его омега, и с кем именно. Да какая разница, ведь все закончилось! Нильс жив, и ему нужна помощь! Но полицейские спрашивали снова, и он снова подтвердил, что да, брак их был совершенно счастливым, но свободным. И да, в постели его омега предпочитал других омег. Из альф только мужа и терпел. Время от времени. И только тогда Ральфа отпустили в больницу, где он практически прожил все это время. Через пару дней только и узнал, что маньяк вовсе не пытался развлечься, пытая и насилуя пойманных им омег, а хотел сделать мир лучше, вернув загулявших развратников в лоно семьи, и отучить их от противоестественной привычки спать с представителями собственного пола. Тогда Ральфу стало еще страшнее. Быть может, пресеки он подобную вольность раньше, запри Нильса дома, как советовал его отец, ничего бы и не случилось? Вина, и без того едва не разрывающая его сердце: не досмотрел, не уберег, всколыхнулась с новой силой. Он попросту не знал, как выпросить у омеги прощение. А Нильс не говорил ни слова. Только плакал и вздрагивал от прикосновений. *** А еще через месяц перестал и вздрагивать. Тело его приходило в порядок, и он слонялся по дому, будто призрак самого себя. Даже в супружескую постель вернулся без возражений. Точнее, Ральфу позволил вернуться из добровольной ссылки на диван. Альфа не стал бы его торопить, но приходящий раз в сутки врач отчего-то так тревожился за отношения в их семье, что спорить не было сил. Впрочем, так и вправду было спокойнее. Нильс был рядом, и можно было быть уверенным, что больше с омегой ничего не случилось. Кроме присутствия самого Ральфа совсем рядом. Как и обещал тогда в машине, он омегу не трогал. Только в плечо целовал каждый вечер, перед тем, как заснуть. Нильс сперва вздрагивал, а потом перестал. Просто не реагировал. *** Ральф пытался с ним говорить. Нильс закусывал губу, но не отвечал. Смотрел так убито и виновато, что альфа не выдерживал и оставлял его в покое. Только следил, чтобы омега не забывал поесть и принять душ. И именно там, под дверью ванной, на исходе второго месяца понял, что с этим пора заканчивать. Он просто не мог позволить своему омеге оставаться в таком состоянии и дальше. Понять это оказалось непросто. Все, кого он спрашивал, и кто находил должным высказаться, в один голос и без сомнений утверждали, что Нильсу следует дать время. И он честно терпел, пока не додумался заглянуть за незапертую дверь, благо, открывалась она бесшумно. Заглянул, и тут же закрыл, отступил в комнату, пока его присутствие не заметили, уселся на диван и попытался осознать увиденное. Нильс всегда был весьма страстным омегой. Ральф это помнил прекрасно. Вот только не предполагал, что два месяца без секса как-то на нем скажутся. Какой уж тут секс, когда на альфу и посмотреть-то не можешь без нервной дрожи? Да что там на альфу! К омегам, пришедшим его навестить, он даже не вышел. И Ральф долго его уговаривал, под обвиняющими, откровенно враждебными взглядами. Впрочем, сказать что-либо ему они не отважились. Поуговаривали немножко Нильса через дверь спальни, да и ушли, оставив принесенный ими букет. Цветы были красивыми, и Ральф поставил их в вазу, оставив на кухне. А следующим утром обнаружил букет изломанным и плотно утрамбованным в помойное ведро. Спрашивать у супруга, что случилось, он не стал. Слишком обрадовался, увидев на столе две тарелки с нехитрым завтраком. Его омега вновь начал готовить. Но на этом и все. Ни попыток заговорить, ни даже мимолетных прикосновений. И ни единого намека на то, что он хочет, чтобы прикоснулись к нему. И тем страннее, страшнее даже было увидеть, как стоя под душем, омега пытается себя ласкать. Именно пытается, потому что выходило явно не очень. Член его, обычно такой чувствительный, полный и крепкий, сейчас едва налился, и было заметно, что старается его «оживить» Нильс давно и безуспешно. На лице его застыла гримаса ярости и отвращения, а еще ледяного, совершенно безнадежного отчаяния. Ральф вздохнул, закусил губу, едва не до крови, и понял, что действовать нужно немедленно. Он бы стерпел страх. Понял бы, если бы омега злился на альф, после того, что с ним случилось, считая их всех садистами и сволочами. Вот только никак он не мог допустить, чтобы Нильс, его самый красивый, самый светлый, самый родной на всем свете Нильс ненавидел бы сам себя. Такого альфье сердце выдержать было уже не способно. *** — Привет, — сказал он вместо обычного «доброй ночи», когда поцеловал отвернувшегося к стене омегу в плечо, забравшись в супружескую постель. — Привет, Нильс. Ральф потянул его за поцелованное плечо и развернул к себе, напряженного, будто закаменевшего, но не сопротивляющегося. Нильс посмотрел на него со странной смесью ужаса, вины и обвинения, и губы его задрожали. Альфа только кивнул ему сочувственно и убрал руки, показывая, что вовсе не собирается требовать исполнения супружеского долга. Даже отодвинулся слегка, сел, скрестив ноги, но взгляда от перепуганного омеги не отвел. Тот нервно заерзал, посмотрел беспомощно, приоткрыл рот, будто собираясь что-то сказать, но тут же расслабился, снова превращаясь в безмолвную тень. — Не надо, муж, — голос Ральфа прозвучал глухо, и он только надеялся, что не слишком холодно. — Не уходи. Не могу без тебя больше. И Нильс вдруг ответил. Посмотрел прямо в глаза, всего секунду, но посмотрел. — Да я, — сказал-прошептал так тихо, что Ральф не поверил собственным ушам, — я же здесь. Что ты хочешь? — А ты? — тут же переспросил альфа, радуясь первому и такому внезапному успеху. Он знал, что дальше будет сложнее, но все равно радовался. — Ты чего-нибудь хочешь? — А, — сказал омега и скривился разочарованно, — ты меня видел. Я думал, показалось. Не хочу. Мне противно. — Это я понял, — Ральф кивнул, упрямо пытаясь вновь поймать взгляд мужа. — Тебе вспоминается тот ублюдок? — Да причем тут, — казалось, омега так чем-то раздосадован, что даже голос слегка повысил. Тут же сам себя испугался, вжался в подушку, но продолжил: — Не вспоминается, просто, я совсем запутался, Ральф. Альфа и сам вздрогнул от жалости, острого сочувствия и собственного бессилия, копившегося все эти недели. Но Нильс говорил, и был рядом с ним больше, чем за все это время вместе взятое, и альфа попросту не посмел остановиться, хоть и страшно было до ужаса. Казалось, каждое слово, каждый жест ранит омегу еще сильнее. — Расскажи? — тихо попросил он, все так же не двигаясь. — Не могу, — омега сжал губы и помотал головой. Вцепился дрожащими пальцами в одеяло. — Пожалуйста, не спрашивай. Ты, если не можешь больше, ты прогони меня, ладно? Мне же есть, куда пойти. — Что? — альфа переполошился, не выдержал, и вцепился в его руку. Пальцы омеги показались ему ледяными. — Ты сдурел? Все я могу! Я же альфа! — Да, — снова перешел на шепот Нильс и попытался выдернуть руку, но сил не хватило. — Ты альфа, а я… пусти. Пожалуйста. Это унизительно. — Прости, — тут же повинился Ральф, разжал руку, перепугано заглядывая в глаза. — Я не хотел. — Я знаю, — Нильс поморщился, как будто от боли, и обнял себя за плечи. На мужа он больше не смотрел. — Так кто ты? — припомнив, на чем тот сбился, переспросил Ральф, осторожно, не позволяя ужасу себя остановить. — Я — альфа. Ты — омега. Так ведь. — Я сам не знаю, — по вискам Нильса заскользили слезы, и Ральф испугался, что он снова примется плакать и замолчит, но омега продолжил: — Тот… он говорил, я не омега. Что я омерзительный, и меня надо наказать. Что я предал тебя и опорочил себя самого. Что если бы я изменял тебе с другими альфами, то это ты был бы виноват. От хороших альф не гуляют. Но связь с омегами это мерзко. Неестественно. Что я — мерзость. Что меня надо лечить. Или убить. Но сперва наказать. Он сказал, что накажет, раз ты не можешь. — Но это же чушь! — Ральф подался к нему, но прикасаться больше не стал, просто придвинулся ближе. — Нильс! Он — сумасшедший! Да может, его какой омега бросил, и он на всех разом ополчился. Нельзя искать логику в словах психов! Зачем ты вообще об этом думаешь? Он так разозлился, так разволновался, что на миг забыл держать себя в руках и едва не прокричал последнюю фразу. Но Нильс только моргнул. Казалось, испуг его вдруг пропал. — Сам не знаю, — убито повторил он и прикусил губу, будто сдерживая какие-то слова. — Я знаю, что чушь. Но почему-то больше себе не верю. — А мне? — Ральф сместился так, чтобы супруг хотя бы краем глаза, но видел его. — Ты веришь? Нильс не ответил. Альфе казалось, он понимает, почему. Кто поверит альфе, не защитившему своего омегу? Он сжал челюсти, а потом медленно потянулся к его руке, но сжимать не стал, только погладил по запястью. Нильс всхлипнул. А потом резко повернулся набок, скорчился, почти утыкаясь лицом альфе в бедро. Остановил движение в паре миллиметров. — Так может, — спросил Ральф совсем тихо, но до странного серьезно. Гораздо серьезнее, чем когда делал омеге предложение. Тогда-то по сути все было решено их родителями. — Это меня нужно прогнать? Слушай, если это на меня у тебя теперь не встает, а не вообще, то… черт, не знаю. Я… я больше не подниму эту тему тогда. — Да если бы! — голос Нильса прозвучал так зло, что альфа вздрогнул от неожиданности. — Не неси чушь! С тобой все в порядке. Я чего дрочить-то затеял. Ты же целыми днями у меня перед глазами маячишь! В майке и штанах этих своих, которые все обтягивают! И смотришь еще, сволочь, на меня! Думаешь, если я не в своем уме, так я не замечаю?! Строго сказать, именно так Ральф и полагал. Ему и в голову не приходило, что супруг обращает на такое внимание. Да не так уж и обтягивали эти штаны. По крайней мере, раньше Нильс никогда не жаловался. И не хвалил тоже. — Я не подумал, — сказал он несчастно и с замиранием сердца услышал, как омега усмехается. — Я не могу, Ральф, — простонал тот и вдруг обнял его за колено, прижался лицом к бедру и мелко затрясся, не то от слез, не то просто от нервного напряжения. — Не выходит. Я хочу, я бы что только не отдал, чтобы снова почувствовать тебя рядом. Я ведь как дурак, пока он там меня трахал, все мечтал к тебе вернуться. К тебе, и к двум этим идиотам с букетом. Они обиделись, наверное. Но не могу. Только что-то чувствую, и встает эта рожа перед глазами. И слова его слышу сразу. «Ты мерзкий, тебя надо наказать»! И все падает разом. На какую-то секунду Ральфу стало обидно. Альфий инстинкт проснулся совершенно не вовремя, плеснулся ревностью на «идиотах с букетом». Даже вспомнилось, как давно, в первый год после свадьбы, он в первый раз застукал супруга с каким-то омегой. Мальчишка тогда распищался, вышмыгнул поскорее из квартиры, а вот Нильс только плечами пожал недоуменно. Сказал: «У нас же не любовь. Мы просто супруги». И поспорить с этим не вышло. Да и ни к чему было. Ральф проводил сбежавшего мальчишку взглядом, вспомнил, что брак-то у них и вправду договорной, прикинул открывающиеся счастливые возможности, да и раздумал возмущаться. И до этого момента ни разу не пожалел. Успокоенный свободой омега оказался надежным другом и весьма пылким, пусть и неверным любовником. Ральф устыдился не вовремя проклюнувшейся ревности и принялся поглаживать супруга по плечам, чувствуя, что больше его прикосновения не пугают. Омега слишком хотел сейчас его участия, чтобы обращать внимание на собственный ужас. — Он так часто мне это повторял, — все продолжал невнятно рассказывать Нильс, неловко прижимаясь к его ноге, — и делал так больно, что я не мог не поверить. Я бы что угодно подтвердил, во что угодно поверил, лишь бы он прекратил. — Но это же все неправда, — Ральф вздохнул, не зная, как его убедить. Как объяснить, что ложь, повторенная тысячу раз, не становится правдой. — Ты же понимаешь? — Понимаю, — тихо всхлипнул Нильс и замер, больше не вздрагивая. — Только не верю. Говорю же. — А знаешь, — альфа сузил глаза и чуть откинулся назад, оперся ладонями о матрас. — Меня тоже надо наказать. Я изменял тебе тоже. И тоже спал с другими омегами. Я ничем не лучше тебя. Даже хуже. Ведь я альфа. Я должен быть сильным. Хотя, какой я после этого альфа? — Ты что? — Нильс даже на месте подскочил, явно от неожиданности. — Ральф, ты обиделся? Да я же… да ну, ты зачем так? Прости меня! — Нет, я серьезно, — альфа посмотрел на него наверняка мутным, горящим от напряжения взглядом. — Ты разве не видишь? — Не вижу что? — омега отодвинулся от него, отстранился всем телом, будто от опасного сумасшедшего. — Ральф? — Я был поганым альфой, — сказал тот и криво ухмыльнулся. — Смотри сам. Моя семья рушилась. Мой омега творил что-то противоестественное, а я что делал? С другими кувыркался? — Ты же не серьезно? — осторожно уточнил Нильс и отсел еще дальше. — Ты что пытаешься доказать-то? Я же и так сказал, что понимаю, что чушь это все. — А я вот не понимаю, — Ральф посмотрел серьезно, а потом медленно, так, чтобы не напугать омегу еще сильнее, потянул с себя футболку. — Самых простых вещей. Ты не хочешь меня наказать? — Больной?! — возмутился Нильс, но останавливать супруга не стал, глядя на него, как завороженный, жадно следя за каждым движением. — Как я тебя накажу?! — А как тебя наказывали? — спросил альфа, а потом отложил футболку, улегся на спину, прогнулся, как мог более завлекательно, и плавно стянул с себя и брюки тоже, прихватив заодно и трусы. — На животе? Или лицом к лицу? Хочешь увидеть мои слезы? — Не надо, Ральф! — совсем тихо, чуть подрагивающим голосом попросил его Нильс и прижался к спинке кровати. Но взгляда отвести не смог. — Это мерзко. То, что ты предлагаешь. И страшно. Пожалуйста, не нужно. — Но у тебя же встало, так? — альфа повернулся на живот и посмотрел на омегу через плечо. — Я по голосу слышу. Он готов был отступить, но что-то было такое в напряженной позе супруга, в дрожащих губах и в этом взгляде, так откровенно голодном, хоть и перепуганном, что он чувствовал, что все делает правильно. Пусть так, но он даст своему омеге то, что ему сейчас нужно. Ральф был уверен, что просто не выдержит больше и одного дня, даже часа ставшего уже вроде привычным молчания. — Но это же, — Нильс снова задрожал, помотал головой, не спеша соглашаться. — Ты просто не понимаешь. — Ну, так покажи мне, — холодно предложил альфа, а потом слегка вскинул бедра, бесстыдно открываясь его взгляду. — Так на животе или лицом к лицу? — Лежи так. Слезы Нильса высохли мгновенно, а в словах прозвучала ледяная, почти яростная решимость. Он метнулся к супругу, вцепился, сжал его плечи, надавил всем телом, прижался бедрами, будто наглядно демонстрируя свою готовность. У него и вправду стояло, и Ральф совершенно не к месту вспомнил, что член у его омеги, такой аппетитно полный на вид и наощупь, в деле должен был оказаться весьма впечатляющим. Пришлось напомнить себе, ради чего все это вообще затевалось, и это подействовало. Ральф расслабился и отважно развел в стороны ноги. — Боишься? — заметил его метания Нильс и заговорил чужим, злым, не своим каким-то голосом. — Поздно. Теперь тебе некуда бежать, красавчик. Сейчас получишь, чего тебе так не хватало! — Да, — отчего-то шепотом подтвердил альфа, будто бы теряя все слова. И так вон договорился уже. — Да, покажи мне. — Ну, не дрожи, детка, — его интонации откровенно пугали, и Ральфу показалось, что должно быть супруг перенял их от насильника. Мысль была омерзительной, и он поспешил поскорее от нее избавиться. — Сейчас все будет. Я о тебе позабочусь. Он чуть сместился, скатываясь со спины Ральфа, а потом облизнул собственные пальцы, протиснулся между ягодиц мужа, пропихнул внутрь кое-как смоченный палец, но альфа дернулся, замотал головой, поняв, что он собирается делать. — Не нужно, — попросил он, с трудом формулируя, и сам удивляясь собственной злой решимости. — Давай сразу. — Почему? — Нильс замер, но по голосу было слышно, что эта мысль его захватила. — Да какая разница? Тебе же хочется? Это была просто догадка, но Ральф тут же понял, что не ошибся. Почувствовал, как жестко, почти судорожно сжимаются пальцы омеги на его бедре. А потом ощутил нечто вроде мрачного удовлетворения. Там, с тем ублюдком, его омеге было больно и страшно. Альфе хотелось хотя бы так приблизиться к супругу. Оказаться на равных. — Развратный альфа, — забормотал Нильс, тяжело дыша, и принялся медленно, с натугой проталкивать член внутрь. Только на руку сплюнул предварительно, чтобы хоть какую-то смазку обеспечить. Размазал слюну по члену и двинулся вперед. — Тебе нравится строить из себя омегу? Так я тебе сейчас покажу, как это! Ральф уткнулся лицом в подушку, до скрипа сжал зубы на тонкой хлопковой ткани, а потом не выдержал и застонал-зарычал сквозь зубы. Расслабиться все никак не удавалось, и казалось, внутри все сейчас лопнет, порвется на части. Он задышал как мог глубоко, стараясь поменьше напрягаться. Нильсу и самому наверняка было больно, альфа слышал, как тот сопит и охает напряженно, явно не от удовольствия, но возбуждение никуда не девалось. Омега прижался к нему ближе, впился яростно зубами в плечо, в полную силу, явно уже не соизмеряя ее и не пытаясь себя контролировать, и начал двигаться внутри отчаянно сопротивляющегося тела. Но, по крайней мере, говорить перестал, и от этого Ральфу было чуть легче. Можно было представить, что это просто постельная игра, что они увлеклись слегка, и все немного вышло из-под контроля. Проще было забыть, что возможно, от этого зависит будущее омеги. А значит, и его альфы тоже. Ральф терпел, стараясь не двигаться и не сопротивляться. И не думать. Боль все не унималось, хотя двигаться омеге становилось явно полегче. Нильс стонал и охал возбужденно, закусывал его плечи и загривок, будто пометить старался, и оставалось только надеяться, что долго он не продержится. Казалось, еще немного, и Ральф или зарыдает, умоляя его остановиться, или и вовсе вскочит и оттолкнет от себя омегу. Что было сил он комкал в кулаках одеяло и уговаривал собственный организм прекратить бессмысленно бороться. Он точно знал, что никуда не уйдет и ничего не попросит. Нильс снова заговорил, лишь когда был на самой грани. Оргазм странно задерживался, Ральф чувствовал, как омега знакомо подрагивает и едва дышит, но отчего-то все не может, наконец, кончить. Вот и заговорил, слегка выныривая из своего жутковатого транса. — Теперь что? — прошипел он, не замедляя движений. — Я как он? Ты за этим все это затеял? Чтобы я понял, что ничем не лучше его? — Вот глупый, — даже усмехнулся сквозь боль альфа и кое-как обернулся к супругу. — Конечно, нет. Чтобы ты увидел разницу. Это ведь только между нами. И не важно, как это выглядит. Разве ты не чувствуешь? — Мне хорошо, — тихонько шепнул омега ему в самое ухо, не прекращая двигаться, и прижался лбом к его затылку. — Так хорошо. Но тебе-то плохо. Так в чем разница? — В том, что я этого хотел, — кое-как сформулировал свой ответ альфа и, игнорируя протест собственного тела, двинулся ему навстречу. — В том, что сейчас мы делаем это вместе. А значит, все происходит правильно. Сейчас ты в это веришь? — Верю, — охнул, наконец, несчастный омега, проникая совсем глубоко, выдохнул сладко Ральфу в волосы, помедлил пару секунд и вышел, скатился альфе под бок, неспешно уже целуя его плечо. — Теперь верю. — Вот и хорошо, — Ральф перевел дух, радуясь, что больше ему не больно и все, кажется, получилось. — Тебе лучше? Скажи, что лучше! — Лучше, — совсем безоблачно ухмыльнулся Нильс и смущенно прижмурился, но быстро снова распахнул глаза. — Тебе надо в душ. А то утром неприятно совсем будет. А потом хочешь, я тебе пососу? Ты совсем без удовольствия остался, психотерапевт хренов. — Не хочу, — Ральф так обрадовался этим словам, и этой его ухмылке, что затопило облегчением, казалось, полностью. — Спать хочу. Но в душ схожу, тут ты прав. Он встал, поморщился, чувствуя, как боль простреливает, растекается по всему телу, а потом ухмыльнулся, оборачиваясь уже от самой двери. — А этим своим, с цветами, позвони завтра. Соскучились, небось. Только пусть в этот раз торт с собой приносят что ли. — Да, — задумчиво покивал омега, расслабленно барахтаясь в постели и стараясь поглубже забраться под одеяло. — Они волнуются, наверное. Позвоню. Ты-то в порядке? Я тебе ничего не порвал? Ральф посмотрел на него, сонного и теплого, снова живого, а главное, больше от него не сбегающего в свое молчаливое горе, и подумал, что даже если бы Нильс ему там все на клочки порвал, ему не на что было бы жаловаться. Оно того стоит. — В порядке, — сказал он и отвернулся к двери. — Что мне будет-то? Я же альфа.