Our lives are stories, waiting to be told

Ногицуне исчезает, дверь закрыта, но Стайлз продолжает сходить с ума. Раньше ему не то чтобы часто снились сны, наверное, как всем: редкие кошмары, странные выверты подсознания, пытающегося интерпретировать реальность, сновидения о полётах, психоделические (или не очень) сюжетные сны. Но вот уже четыре месяца у Стайлза есть бесплатная подписка на кабельное телевидение внутри головы. Всё начинается невинно — ему снится прошлое. В основном, детство. Стайлз по-настоящему рад увидеть маму вновь (память — не слишком надежная штука, фотографии же ловят лишь одну эмоцию, запечатлевают в статике, но не дают полной картины), совместное последнее Рождество, прекрасную Лидию в первый день школы (даже в этом ужасном розовом платьице), судьбоносную встречу со Скоттом (и они такие смешные и неловкие, ничего не изменилось), ещё живых бабушку с дедом, приезжавших на его пятилетие… После всего случившегося дерьма, до сих пор не способный иногда смотреть в глаза друзьям, во снах он чувствует себя свободным. Но потом кто-то добирается до пульта и переключает канал. В том, что он видит, нет никакой логики, никакой последовательности. Иногда за ночь он успевает подглядеть целую жизнь, спрессованную во времени, или часами переживает одно единственное событие. Каждый раз Стайлз в центре событий, не сторонний наблюдатель, нет. Первое время он ещё пытается фиксировать, записывать происходящее, но вскоре бросает это дело — вселенных слишком много, иногда они словно накладываются друг на друга, и в этом нет никакого смысла. В одном он точно уверен: придумать всё это самостоятельно — невозможно. Стайлз никогда не умирал в лесу, голодный и избитый, со стёртыми в кровь ногами. Он в жизни не учил немецкого (да, он знает пару выражений, вроде «auf Wiedersehen», «schnell», «mein Kampf», «kaputt», «die Arbeit» — словом, тот набор, который нельзя не знать, если ты живёшь в двадцать первом веке и твои уши не заткнуты серными пробками), и ему точно не по силам уяснить беглую немецкую речь. Но каким-то образом, даже через оглушительный стук сердца в груди, вынесенный приговор он слышит болезненно чётко. Тем более, Стайлз никогда не горел в огне. Заживо. После пробуждения запах палёной плоти продолжает забивать ноздри, Стайлз принимает душ раз пять за день, но это не помогает. От мяса тошнит, а руки будто бы до сих пор стянуты за спиной тугой верёвкой. Стайлз никогда не плавал на китобойных судах. Никогда не рожал. Он не знает, как варить борщ, и уж точно его язык не способен свернуться в ту фигулину, что нужна для правильного произношения гортанной французской «р». Катану он видел только в фильмах, но даже спустя пару недель знание о способах заточки клинка не выходит из головы. А ещё воспоминание о боли — свист вспарываемого клинком воздуха, обжигающая волна агонии. Стайлз в жизни не сумеет исполнить твист (и вообще, смотрится стрёмно, какой идиот придумал эти расклешённые штаны?) или разделать барана, или питаться червяками и тараканами, которые ещё шевелятся на языке, когда кладёшь их в рот. Стайлз не умеет плести косы или накладывать макияж, но самым кошмарным узнаванием становится корсет — крючочки, ленты, жёсткий каркас, и, боже, вздохнуть бы. А ещё месячные — это реально стрёмно. Запомнить: не доставать Лидию в этот период. Не доставать вообще любую девушку. Голова раскалывается от обилия новой информации, и он настолько напуган, что убеждает отца в необходимости повторного МРТ. Но снимки не показывают никаких аномалий, Мелисса утешающее похлопывает его по руке, уверяет, что это нормально, после всего случившегося. Ничего нормального в его жизни уже давно не происходит. Постепенно во снах появляется сюжет. Точнее — цель, человек, вокруг которого начинает вращаться его мироздание. Стайлз понимает, что всё предыдущее было лишь подготовкой, введением в огромный мир вероятностей, позволивший ему принять такого разного себя. Он видит тысячи историй. Каждая из них — история любви. Любви к женщине, мужчине, не имеет значения. Любви к брату или сестре, одному из родителей, собственному ребёнку, парню или девушке. Каждый раз это что-то новое: от пронзительной нежности до ослепляющей ненависти, даже в повторяющихся рокировках. Стайлзу одновременно завидно (иногда кажется, что в его жизни нет места чувству такой силы), порой горько или страшно до отвращения. Но чаще всего он переполнен счастьем. Стайлз проживает жизнь за жизнью (или фрагмент, час, мгновение, застывшее в луче солнца, упавшем на чужую ладонь на его животе) и начинает чувствовать себя стариком. Зачем? Каждый раз, в каждом новом воплощении он видит одну и ту же душу. Знает, что ищет именно её и будет искать ещё миллионы лет спустя и столетия назад. Одна проблема — в этой жизни он не узнаёт. Чувствует, что проходит мимо, едва касаясь, и либо он катастрофический болван, либо этот раз — ошибка, слепое пятно. Такие сны уже бывали, это больно и печально, но исправить минувшее не в его силах. И с этим пониманием приходит потребность по-новому взглянуть на своё окружение, внимательно прислушиваясь к себе: когда, на ком внутри ёкнет, окатит теплом? Время идёт, Стайлз продолжает жить во снах. Он мечется какое-то время (тоска грызёт изнутри, завыть бы раненным зверем), но реальность берёт своё — не такая уж это большая проблема. Вот Скотт, например, гораздо больше нуждается в поддержке и вселенской справедливости. И Стайлз с головой окунается в этот омут: друг потерял девушку, жизнь друга разбита, тут не до мнимых переживаний, которые вполне могут оказаться красочным бредом сумасшедшего. Скотт смотрит взглядом побитого щенка, доверчиво и с невыразимой грустью, вяло улыбается на все попытки Стайлза вернуть его к прежнему состоянию, но ни разу не отказывает, поддерживая все безумные начинания. Словно и сам боится застыть в этом горе пойманной в янтарь мухой. Стайлз старается изо всех сил. Говорит за двоих, водит чуть ли не за руку Скотта по их любимым местам, вытаскивает его на поле поиграть в лакросс или целыми днями лежит в его комнате, пересматривая в сотый, наверное, раз «Звездные войны» и «Звездный путь». Скотт понемногу оттаивает, но внутри у него всё равно словно скрученный шар пустоты и боли, который не получается разбить, как ни старайся. Стайлз самый упрямый лучший друг в мире. Скотт ломается неожиданно. Они лежат на крыше, подстелив колюче-тёплый плед под спины (Стайлз стащил у отца бутылку виски, пусть друг и не может напиться), и говорят обо всём на свете, наблюдая за быстрыми росчерками падающих звёзд — стоит август. Скотта корёжит на какой-то ассоциации, и он плачет, уткнувшись Стайлзу в плечо, бубнит неразборчиво: Эллисон, Эллисон, Эллисон. Стайлз ерошит его волосы, и надо бы радоваться — то тёмное, что грызло друга изнутри, прорывается наружу солёным потоком, судорожными всхлипами и дрожью сжатых пальцев. Но Стайлза парализует от ужаса — он нашёл, наконец-то почувствовал. Это неправильно. Хочется переместить руку ниже, обхватить за горячую шею, самому сползти и прижаться к губам Скотта мягким утешающим поцелуем. Это расходится с кодексом бро, поэтому Стайлз лежит, не шевелясь, и смотрит в тёмное небо: разреветься будет очень глупо. Ему обидно до сдавленного крика. А Скотт словно выныривает со дна океана. Ему слегка неловко, это заметно. Но Стайлз видит и жгучую благодарность, которую не получается, да и нет нужды, выражать словесно. Скотт вернулся, а Стайлз теперь ненавидит ночь, потому что нельзя бесконечно завидовать Марии, Этану, Давиду, Морияме, Светлане, Джорджу, сотням своих воплощений, оказавшихся более удачливыми. Зависть — вообще на редкость деструктивное чувство. Но история с ногицуне многому его научила; если бы давали награду за лучшее притворство, он стал бы несомненным победителем. Стайлз продолжает движение по прежнему курсу, хочет и не может отстраниться — это словно медленно пить вкуснейший в мире яд: понимаешь, что рано или поздно наступит конец, но остановиться не в силах. Стайлз ловит себя на дурацких улыбках. Буквально за руку хватает, когда хочется коснуться: отвести со лба тёмную прядь, сжать ладонь в собственническом захвате (моё, моё, вот так вот!) или просто обнять, обвить собой и не отпускать до конца дней. Горькой самоиронией проскальзывает: пора закупаться ванильным мороженым, смотреть, захлебываясь слезами, «Титаник» и подбирать на EBay платьица в яркий цветочек. Скотт дурак, но даже у него есть глаза. Когда Стайлз понимает это, паника захлёстывает с головой, и ошибка следует за ошибкой: Стайлз отстраняется, юлит и врёт, стремясь как можно больше времени проводить в одиночестве. Он сам сейчас kaputt, кто-нибудь, принесите клей. Скотт сначала ломится в закрытые двери, но они слишком хорошо знают друг друга — упрямства обоим не занимать, поэтому он понятливо отступает. Стайлз, может, и умнее, но вот терпение точно не его сильная сторона. Скотт выжидает. Стайлз навешивает пудовые замки. Когда появляется Кира, он разрывается от противоречивых эмоций — ревность и облегчение сминают внутренности, перекрывая кислород. Скотт увлекается, но эти отношения не выдерживают проверки временем. Скотт кружит вокруг, постепенно сжимая кольцо, и впервые кажется, что за этой простоватой улыбкой скрывается что-то большее. Либо один из них резко поумнел, а другой отупел, либо вселенная смеётся, готовя лучшую фарсовую комедию. У Стайлза нет ответов. Предохранители перегорают под Рождество (праздник к нам приходит, праздник к нам приходит; был ли ты хорошим мальчиком в этом году?). Стайлз на чёрт знает кем устроенной вечеринке (отец его убьёт завтра) безобразно пьяный и смелый. Скотт не вовремя подворачивается под руку, пытаясь отобрать очередную бутылку и увезти его домой, и Стайлз предпочитает винить во всём именно алкоголь. Неловкая возня за банку пива заканчивается падением на диван, и он что, специально здесь стоял? И куда подевалась музыка? Стайлз лежит верхом на лучшем друге, уткнувшись подбородком тому в грудь, безумно ухмыляясь. Скотт спрашивает: — Стайлз, пойдём домой? Напоминает: — Шериф нам обоим головы открутит. И: — Стайлз, ты вообще меня слышишь? Нет, конечно же не слышит. Подтягивается на руках, неуклюжей каракатицей устремляясь вперёд, и целует. Сплющенные алкоголем мозги не сразу фиксируют реальность, Стайлз подспудно ждал удара, как минимум. Но Скотт не удивлён, не визжит от испуга и не отталкивает, а уверенно отвечает, перехватывая и ведя в поцелуе. Обидно: снов-воспоминаний недостаточно для нормальной техники. Горячие ладони сжимают задницу, и Стайлз нетерпеливо стонет, притираясь стоящим членом. Кто-то свистит над головой, и всё прерывается. «Ненавижу, ненавижу, чтоб ты сдох», — крутится на повторе (не в его манере подобные мысли, но серьёзно — он пьян, и ему только что обломали первый секс в этой пародии на жизнь). Скотт тихонько посмеивается, глядя на него чуть смущённо, гладит кожу поясницы под задравшейся футболкой и выглядит таким довольным, что голову кружит, как на карусели. Дорогу до дома Стайлз едва запоминает. Он глупо счастлив, а ещё его тошнит. Кажется, Скотт объясняется с угрюмо молчащим отцом, затаскивает его невменяемую тушку в комнату и укладывает в кровать. Стайлз засыпает самым счастливым человеком в целом мире. Только попробуйте его переубедить. А вот пробуждение таким радужным уже не выходит. В глаза словно песка насыпали, голова тяжёлая и гулкая (больше никогда он не будет столько пить, как же плохо), хочется осушить воду всех трёх океанов, что омывают Америку. А потом до Стайлза доходят разом две вещи: воспоминание о прошедшей ночи и понимание того, что в кровати он не один. Сердце заполошно стучит, перегоняя по венам кровь и панику, а волосы на затылке ерошит горячее дыхание. Тяжелая расслабленная рука полуобхватывает его поверх груди. Стайлз неловко возится, переворачиваясь в этом объятии (он замотан в одеяло чуть ли не по самые уши), и натыкается на теплый и слегка насмешливый взгляд. Насмешливый взгляд Скотта, ну надо же, куда мир-то катится. — Я дурак, да? Улыбка Скотта становится чуть более неуверенной, просящей, и вместо ответа он просто целует Стайлза. Это не лучший поцелуй, но, определенно, самый восхитительный в его жизни: пусть они достаточно неуклюжи, смеются, не в силах остановиться, больно сшибаются зубами в первый момент, и всё это довольно неловко — сначала ты семнадцать лет думаешь, что вот он — твой лучший друг до гроба, а потом вы оказываетесь в одной постели (почти голые, Стайлз не может в это поверить). Они лениво барахтаются, обнимаясь, и обоим страшно перейти к чему-то большему (по пьяни Стайлз чувствовал себя в разы отважнее), но пока и этого достаточно. Стайлз лыбится, как конченный придурок, смотрит влюбленным взглядом, встречая отражение своих эмоций и неуверенности в лице напротив. Где-то под сердцем поселяется согревающее знание: с сегодняшнего дня сны прекратятся. В них больше нет нужды — круг замкнулся.