Песнь серебра и лазури

      Она ступает плавно и неслышно, крадется вдоль стен. Сюрикен зажат между ловкими пальцами. Движение в сторону — неслышный полет сквозь холодный воздух — взмах рукой. Смертоносно острое лезвие метко впивается в шею точно под шлемом, там, где пехотинец Корпуса наиболее уязвим. Предсмертное бульканье утопает в паутине тишины. Никто не услышит Банши, если она того не захочет.       Она взлетает легко, и трос не дрожит под ее стопой. Сюрикены и стрелы, направленные ее рукой, не ведают промаха. А если сомкнется вокруг плотное кольцо, если некуда будет бежать, и тишина не укроет от чужих глаз — поднимется, блеснет серебром и лазурью и запоет прекрасно и страшно, круша барабанные перепонки и заставляя кости трещать. Лотос права: никто не загонит Банши в угол.       Так звенит натянутая до предела струна. Так звучит последняя нота, повисшая в воздухе. Такова Банши, крушащая железо и плоть, и Фросту нравится, когда ее голос отражается от хрусталя ледяного купола, усиливается тысячекратно и сметает все на своем пути. Ему нравится ее Песнь: в ней он слышит вой северного ветра, пургу и метель, в ней он чувствует холод снежинок-игл, в ней ему чудится шепот самой Смерти, разодетой в иней и серебро.       В иной час Фрост ищет уединения в обсерватории Додзе. Он опускается на колени и погружается в медитацию, фокусируясь на великом и непостижимом Ничто. Космос течет вокруг него, Космос струится сквозь, Космос волнами омывает сознание вновь пробужденного Оператора, выбрасывая на берег память — крупицами, мелкой галькой, осколками раковин. Это похоже на головоломку: Оператор изо дня в день собирает кусочки паззла, складывает, заставляя размытые образы в голове проясняться, а туман — отступать. Память похожа на разрозненные острова, поднимающиеся из вод посреди реки, и Фрост терпеливо восстанавливает твердь — крупицу за крупицей, гальку за галькой, осколок за осколком.       Но когда поток Космоса убаюкивает на своих волнах, а ищущий разум погружается в дрему, Фросту кажется, что память сбрасывает пелену, подымаясь над толщей воды. Это похоже на вспышку; Фрост невольно вздрагивает, когда его пронзает осознанием, и слепо пытается нащупать нити, только что лежащие в ладонях, но Космос течет дальше, подхватывает его и уносит прочь, и зыбкую твердь воспоминаний вновь захлестывает поток.       Лишь один образ отчетлив, лишь один — не теряется в небытии. Гладкое серебро волос, струящихся по прямой спине, тонкие белые руки, порхающие у струн, и ловкие, сильные пальцы, извлекающие звук из тишины. Фрост не видит лица, но помнит: глаза у юной Тэнно синие-синие, что твоя лазурь.       А еще она поет так, как поет по весне капель, звенит крыло-арфа, и тает, бежит ручьем холодное сердце Фроста.       Крыло-инструмент из своих неясных полувоспоминаний-полугрез он находит на разоренной Земле, не единожды умывшись кровью солдат Гринир. Грязь и мох с дуги Фрост стряхивает неуклюже и бережно. Серебро узора, танцующее на лазури металла, ловит солнце и разбрасывает брызги по черному шлему варфрейма.       Когда Банши касается струн, замирают и время, и материя. Искусные пальцы, привыкшие сжимать стрелы и клинки, пробуют струны, натянутые, будто тетива. Банши склоняет голову; ужасное и прекрасное лицо варфрейма не может ничего выражать, но Оператору Фроста кажется, что она бы улыбалась. Он опускается на колени, и Космос струится сквозь него — сквозь них обоих. Арфа под терпеливыми руками Банши поет капелью, мелодия вливается в поток, и разум погружается в благостную дрему, в сны о забытом, оставшемся позади времени.       Банши играет о том, чего не помнит никто из Тэнно, и о том, что каждый раз снится Фросту, пока его разум скитается среди звезд в поисках ответов. И пусть завтра ей снова сжимать клинки и петь яростную песню смерти — то будет завтра.       Сегодня она извлекает из струн саму жизнь.