Волчья натура

Саурон входит в его покои без стука, не спросив позволения — словно хозяин. Он раздевается на ходу, оставляя за собой след из грязной одежды, и опадающие на пол рубиновые капли вплетаются в завитки узоров на коврах ручной работы. Кровь — на его руках, на его груди; кровь распускается багряными цветами на бронзовой коже и темнеет, оплывая размытыми подтеками; кровь пропитывает золото спутанных волос, уродливой бурой плесенью портя совершенный цвет; кровь жадно ловит янтарные отблески горящих глаз, застывая на красивом лице потрескавшейся маской. Саурон направляется прямо в купальни, не бросив на своего короля и взгляда — просто проходит мимо высоких дверей в опочивальню, снимая с пальцев окропленные красными брызгами кольца. Эта наглость не злит, не вызывает негодования, даже не раздражает. Мелькор любит наглых. Наглость откровенно подкупает его, и потому Мелькор лишь смотрит, как скользят по грубо обтесанным камням камина жаркие отблески пламени, пока за стенами шипят потоками горные ручьи, вскипая парным молоком в купелях. Саурон любит так развлекаться, когда ему становится слишком скучно, или же когда рутинная монотонность войны утомляет его живой разум своим однообразием. Фальшивая личина, пара эльфийских плащей, еще щепотка искусного притворства — и вот очередной глупый путник попадается в клетку из сложенных волчьих когтей. Разве может доброе сердце не дрогнуть, когда прекрасный эльф в изорванной одежде так отчаянно молит его о помощи? Разве может чистая душа не отозваться сочувствием, когда прелестный юноша, заламывая израненные руки, рассказывает, как орки перерезали ночью весь его отряд, и лишь ему каким-то чудом удалось уцелеть, по благословению, должно быть, самих валар? Он так юн, так прекрасен, его лицо так невинно и так открыто… Разумеется, они соглашаются. Соглашаются, очарованные его красотой, соглашаются проводить его до ближайшего поселения. Саурон заманивает их в чащи — темные, безлюдные, глухие к мольбам. Он дурманит их сладкими речами, околдовывает сиянием небесно-голубых глаз. Его чары — нежны и ласковы, его голос — мелодичен и мягок, его когти — остры и смертоносны. Саурон любит, когда его не боятся. Когда доверяют, когда идут навстречу, впуская в свою душу, говорят о близких, делясь медовым отваром возле походного костра. Он всегда нападает сзади, внезапно, чтобы жертва не успела испугаться прежде, чем он оторвет от ее костей первый кусок. Так — слаще, так — кровь горячее, так — сердце еще бьется, еще трепещет загнанной в клетку птицей, когда бурый волк прогрызается сквозь ребра и вонзает в него белые клыки, чтобы насытить свежей плотью свое алчущее нутро. Этот зверь безумен и дик, этот зверь жаден и вечно голоден. Он разрывает мясо и сухожилия, кости хрустят в его пасти, ломаются легко, будто тонкие ветви, а багрянец насквозь пропитывает волчью шкуру, окрашивая ее чернотой, и в темноте лишь золотые глаза горят злобой и вожделением. Кровь, словно впитавшись в самую бессмертную суть, остается всегда: меняется тело, уходит густая жесткая шерсть, сменяясь гладкой кожей, и кровь стекает по ней вязкими нитями, расписывая бронзу узорами, что сотканы из чужой боли. Запах крови плывет за Сауроном, когда он все же возвращается к Мелькору — заходит в опочивальню, полностью обнаженный, скручивает жгутом потемневшие волосы, выжимая из них воду. Серебристые струи стекают мириадами капель по мокрой коже, пока он распутывает пальцами тяжелые кудри, и Мелькор откладывает в сторону потрепанный временем свиток, цепким взглядом выхватывая из густой полутьмы каждый изгиб сильного тела. — И кто сегодня? Саурон садится на бедра, прищуривает глаза, волк внутри него злится и нетерпеливо скребет когтями — Мелькор почти слышит приглушенное ворчание и скрежет золоченых когтей. Голод всегда терзает его бездонный желудок, и Саурон облизывает усмехающиеся губы, когда распахивает на Мелькоре халат, уравнивая их обоих в наготе. Мелькор сам протягивает Саурону наполненный кубок, и тот, изнемогающий от волчьей жажды, глотает горячее вино жадно и быстро. Пряный напиток льется по уголку его рта и скользит алой каплей по шее, Саурон стирает его тыльной стороной ладони, швыряя опустевший кубок себе за спину, и терпкий аромат специй лишь усиливает въевшийся в кожу солоноватый запах. — Нолдо из Химринга. Бравадился и храбрился всю дорогу, а визжал погромче смертной девки, которая в первый раз на брачном ложе. Он ведет ладонями по груди Мелькора, наклоняется ближе. Касается носом местечка под ухом, втягивает воздух глубоко и сильно, совсем по-волчьи, обжигает кожу горячим дыханием, выдыхая сквозь зубы. Мелькор знает — ухмыляется сыто, почуяв свое, зверюга. Усмехается в ответ сам. — И никто не примчался на его вопли? Даже выродок Нолофинвэ? Он же так любит это делать — спасать визжащих нолдор из Химринга… Саурон фыркает, поднимает взгляд, смотрит внимательно. Щурит глаза, молчит в ответ, словно выжидает чего-то. Сам он пахнет, как зверь — всегда пахнет, когда возвращается с охоты. Запахи леса перебивают жар кузниц и пылающий в горнилах огонь: Саурон пахнет дикими оврагами и росой на еловых иглах, пахнет прелой листвой и молодым оленем, а еще — ночью, страхом и криком. Все эти голоса расплываются по комнате зыбким туманом, растворяются в тяжелом душном воздухе, сплетаются с дымным привкусом потрескивающих в камине дубовых поленьев, и соленый отголосок ржавой киновари задевает нос Мелькора, когда влажные волосы Саурона опадают ему на грудь. — А я не говорил, что орать ему пришлось долго. Знаешь, когда перегрызаешь глотку кричащему, кровь во рту прямо вскипает… Мелькор закрывает глаза и целое мгновение ждет, когда глотку в подтверждение этих слов перегрызут и ему, но вместо острых клыков ощущает только горячий язык. Саурон вылизывает его шею — за ухом, между ключицами, над кадыком; прикосновения-поцелуи — широкие, влажные. Мелькор закрывает глаза, запрокидывает голову, подставляясь; Мелькор знает, что это такое — быть по-настоящему голодным. Усмехается лишь на выдохе, когда Саурон царапает зубами по коже — дразнит, забавляется, касается самыми кончиками клыков и тут же зализывает призрачные царапины. Первый укус приходится на изгиб плеча — поверхностный и легкий, а единственная темная капля на белой коже выглядит неестественно яркой. Саурон стирает ее пальцем и поднимает руку к тусклому свету. Снимает языком медленно, пробуя на вкус, и втягивает воздух сквозь ноздри резко и сильно. Кровь валар — настоящее лакомство, изысканное, редкое, никакой нолдо не сравнится. Саурон наклоняется к Мелькору снова, оглаживает бедро — медленным и скользящим движением, до самого колена, и сжимает зубы, когда тот кладет ладонь на его наливающийся член. Этот укус остается на правой стороне шеи, он глубокий и крупный. Кровь у Мелькора темно-багровая, густая, горькая — Саурон облизывается, и в теплом полумраке его испачканные губы кажутся почти черными. — Дай тебе волю — ты и меня сожрешь? — ухмыляется Мелькор и крепче смыкает пальцы вокруг ствола, оттягивая на себя нежную кожу. Саурон закрывает глаза на миг и подается бедрами навстречу, а Мелькор протягивает вторую руку к его лицу, кладет большой палец на нижнюю губу, размазывая по ней собственную кровь. Саурон чуть прикусывает подушечку и коротко смеется лающим смехом, лукаво жмуря глаза, и проводит двумя пальцами по чужому животу, намеренно не касаясь возбужденной плоти. Зверь внутри делает его другим. Зверь в зубах выносит на свет все тайны души падшего майа, которые тот бережно прячет в самых темных укрытиях. Мелькор — безумен, его безумие — заразно, зверь внутри Саурона — дитя его безумия. — Я – нет. Волк — сожрал бы. Мелькор хмыкает, сжимает ладонь на его загривке, больно натягивая волосы, и привлекает к себе, чтобы поцеловать. Саурон шипит, но отвечает пылко и охотно; язык у него — солоноватый, напитанный чужой кровью, щедро делится ее привкусом, перехватывая инициативу. Поцелуй тягучий, медленный, а вот зубы клацают подозрительно скоро и нежелательно близко от сонной артерии, когда Мелькор стискивает пальцы на жилистых ягодицах, вжимаясь пахом в чужую промежность. Они сталкиваются взглядами, насмешливый и заинтересованный — со злым, звериным. Волчьим. — Волчонок хочет быть сверху? Саурон все-таки кусает Мелькора за шею еще раз, вгрызаясь чуть повыше яремной впадины, и багряная струйка выбеляет и без того бледную кожу еще сильнее. — Я тебе не волчонок. — А я тебе не шавка из твоей стаи. Не зарывайся. Саурон рычит почти раздраженно, гортанно — Мелькор сцеловывает рык с его губ, проводит ладонью по шее, успокаивая. Этот зверь — норовистый, непокорный, и в то же время – его, ручной. Зверь послушно наклоняется и отводит волосы за спину, пока Мелькор выцеловывает его горло; смеется, припадая губами к груди, когда Мелькор закрывает глаза и расслабляется, давая понять, что уступает — пока. Саурон прихватывает зубами сосок почти нежно, рисует ногтем ровный алый круг вокруг второго и тянется за новым поцелуем. Мелькор опускает руку между животами, сжимает их обоих в своем кулаке и плавно двигает ладонью, позволяя головкам тереться друг о друга, а волчье клокочущее вожделение пробивается наружу с вибрацией грудной клетки. Саурон перемежает поцелуи с укусами, словно меняется местами со зверем — на мгновения. Поцелуи — ласки кузнеца, укусы — волчьи отметины. Саурон расцвечивает кармином шею, широкие плечи, твердый впалый живот; он рисует руны кровью и облизывает пальцы. Белые зубы темнеют алым, Мелькор выдыхает сдавленно и глухо. Запах его крови наполняет воздух, впитывается в простыни и покрывала, остается на языке с поцелуями. Волк целует напористо, языком касается самого неба, словно хочет пробраться в его тело и разорвать изнутри; Мелькор прокусывает волку губу и ухмыляется в ответ возмущенное взрыкивание. Саурон не выносит насмешек, оттого — еще слаще выгнуть бровь и небрежно вытереть губы тыльной стороной ладони. В серебре глаз Мелькора — превосходство, и волк его чует. Мелькор не собирается отдавать главенство волку, во всяком случае — не полностью. Ему ничего не стоит рвануться вверх, подмяв Саурона под себя, и оседлать его, пресекая попытки вырваться лишь одной рукой, поставленной на тяжело вздымающуюся грудь. Взгляд золотых глаз — растерянный и раздосадованный, обманутый, и в то же время — восхищенный. Еще у Мелькора достаточно сил, чтобы перехватить второй рукой рванувшиеся к нему ладони, а после — ощутимо мазнуть ногтем по уздечке, буквально выдавливая из Саурона новый болезненный вздох. — Я же сказал — не зарывайся. Саурон хмурит брови, но расслабляется. Мелькор усмехается и поощряет за сообразительность, снова сжимая кулак на его плоти. Член горячий, твердый, головка блестит от смазки, на движения ловких пальцев Саурон отзывается сдавленными вздохами, хрипами — и тихим гортанным стоном, когда Мелькор берет его в рот. Сосет он медленно, с удовольствием, и откровенно издевается, то заглатывая по самое основание, то полностью выпуская и отстраняясь — замирает, лишь едва касаясь нежной кожи кончиком языка, чтобы полюбоваться тем, как щеки и плечи Саурона окрашивает алым. Золотые волосы, почти высохшие, распушились и разметались по подушкам; Саурон замечает взгляд, смотрит вызывающе и нагло скалит зубы в ответ, раздвигая ноги с совсем не двусмысленным намеком. — Ты меня трахать собираешься или нет, а, Бауглир? Мелькор бархатно хохочет, ухмыляется, подаваясь бедрами вперед, и вкладывает его член между собственных ягодиц. Саурон жмурится и давится воздухом, и Мелькор снова смеется. — Ишь какой нетерпеливый. Что, кончились сказочки про Тар-Майрона, чей рассудок всегда так холоден и спокоен? Ауле был бы разочарован. Мелькор удовлетворенно наблюдает, как Саурон пытается найти в себе хоть каплю сдержанности, и закрывает глаза сам, когда влажная головка проезжается по входу особенно чувственно. Пальцы Саурона ложатся на ягодицы, скользят ниже — Мелькор перехватывает их и заводит Саурону за голову, заглушая недовольство поцелуем. Сквозь рык прорывается тихое ругательство. Мелькор выпрямляется, откидывает за спину тяжелые длинные волосы, сплевывает в ладонь, а после ведет по своей искусанной шее — медленно, рисуясь, прекрасно зная, как волчье сердце пропускает удар. Раны кровоточат уже слабее, но на руках распускаются красные цветы; Мелькор кладет пальцы на губы Саурона, тот смотрит ему в глаза, в невыразимо распутной манере скользя языком между указательным и средним пальцами, и Мелькор мысленно стонет от нетерпения. Саурон вылизывает старательно, повторяет каждый изгиб уродливых шрамов, щедро смачивая их слюной, и рвано выдыхает, когда Мелькор заводит ладонь за спину. Слюна — густая, вязкая от крови, палец проскальзывает внутрь легко, и Мелькор не отпускает звериного взгляда, пока гнется и бесстыдно двигает бедрами, добавляя пальцы и растягивая себя. Саурон вздрагивает, когда эти же пальцы обхватывают его член, подается телом навстречу, ниже. Мелькор внимательно заглядывает в его лицо и насаживается медленно, разводит бедра шире, откидывается назад и стонет громко и протяжно, когда чужая плоть входит в него до упора. Руки Саурон так и держит над головой — Мелькор сам кладет их себе на бедра, первым тягучим движением продлевая сладкое ощущение горячей наполненности, и выдыхает жарко, замечая, как узкие волчьи зрачки расширяются и топят в черноте янтарное золото радужки. Мелькор любит, когда сильно, когда ярко; любит чувствовать каждое движение, запечатлеть в памяти телесного каждый миг. Он раскачивается неспешно, впускает в себя до самого основания, запрокидывает голову и не скупится на стоны, вздохи и хрипы — дразнит Саурона, испытывая его терпение, прикидывает с лукавой ухмылкой, сколько еще сможет его изводить. Его собственный рассудок горит, плавится и вспыхивает все ярче с каждым скольжением твердой плоти внутри. Удовольствие острое и почти болезненное, Мелькор хрипит, Саурон резко подмахивает бедрами навстречу, и Мелькор прокусывает собственную губу, сдерживая гортанный вскрик; выхватывает из темноты почерневшие глаза и раздирает ногтями кожу на волчьей груди, когда тот порывисто вскидывается и опрокидывает его на спину, вжимая в простыни собственным телом. Белые клыки вонзаются в шею; Саурон укладывает его бедра себе на колени, натягивает резко и сильно, и Мелькор, задыхаясь стоном, кожей чувствует звериную улыбку на своей шее. — Интересно, насколько разочарован Всеотец, видя, как всего-то лишь подмастерье Ауле трахает самого могучего из его сыновей, м? Мелькор царапает зубами скулу, рвет ногтями вену на предплечье Саурона, и зверь в его груди глухо и одобряюще рычит, когда рывком закрепляет свои позиции в раскрывающемся навстречу теле. Трахается волк так же жадно — берет глубоко, вбивается быстро и рвано, стискивая пальцы так, что по белой коже расплываются пятнами лиловые синяки. Кровь из укусов на шее остывает, тонкими изгибами опускаясь к волосам, теряется в густых корнях, и Мелькор раздирает плечи Саурона почти до мяса, когда златоглазый волк, качнув бедрами под другим углом, слизывает эту кровь. Мелькор заглядывает в волчьи глаза, пошло стонет и дрочит себе, размазывая по стволу смазку и запекшиеся на ладони со слюной алые капли; Мелькору мало, Мелькору нужно больше. Он выгибается, ловит мутный от похоти взгляд и насмешливо хрипит на выдохе, разводя колени еще шире: — Давай, сильнее… А иначе Отец и правда будет разочарован тем, как паршиво его сын выбирает любовников… У Саурона на шее набухают вены, мышцы на его животе сводит судорогой. Он протяжно и глухо стонет, смотря, как гладко ходит его член в тугом отверстии, как Мелькор ласкает себя в одном с ним ритме, и яростно ускоряет темп. Сильные руки на бедрах, и это пламенное, острое, тягучее, вспыхивающее изнутри — горячо, обжигающе, так безумно хорошо. Ткань покрывала трещит и рвется в кулаке Мелькора, легкие стягивает удушьем, и когда Саурон изливается внутрь, от стальной хватки зверя его позвоночник едва не ломается. Саурона бьет крупной дрожью, он наваливается сверху, вдавливая Мелькора в постель, и почти скулит, когда тот требовательно сжимается вокруг его члена и сцепляет зубы на остром кончике уха, напоминая о собственном удовольствии. Смеется сквозь хрип, когда выходит, тянется за поцелуем, опуская руку Мелькору между ног. — Жалко отдать мне даже минуту на то, чтобы перевести дух? Ты знаешь, какая эгоистичная скотина? .. — О, эльдар столько песен об этом сложили, что было бы трудно не запомнить… — Мелькор жмурит глаза и коротко и тихо выдыхает, своей рукой проталкивая внутрь чужие пальцы, ухмыляется, — Хочешь быть главным — не забывай хоть изредка заботиться о своих подчиненных. Саурон усмехается в ответ и скользит языком по искусанной шее, зарывается носом в смольную черноту волос; нужное место он находит сразу же, Мелькор подмахивает бедрами навстречу, пытаясь выгадать, как вырвать больше удовольствия, и сводит ноги вместе, не выпуская пальцы изнутри, когда собственное семя толчками стекает ему на живот, а мир под плотно сжатыми веками вспыхивает пронзительным багряным цветом. Саурон скользит ладонями по расслабляющемуся телу, обхватывает пальцами обмякающую плоть, выжимая последние остатки удовольствия. Он втягивает воздух носом глубоко и медленно, раскладывая запахи в каком-то собственном зверином порядке. Мелькора раздражает его горячее дыхание, опаляющее саднящие укусы, он выворачивается из-под чужих рук и наклоняется за сброшенным на пол покрывалом намеренно откровенно. Бело-алые капли стекают его ногам, он вытирает их небрежно под фырканье Саурона, а потом нюхает собственные волосы и насмешливо кривится. — Из-за тебя я воняю псиной. Саурон вызывающе ломает губы в ухмылке. — Не хочешь окунуться? *** Просыпается Мелькор от влажных прикосновений к шее. Дергается сперва, а потом понимает — не волчий язык, а пропитанная отваром ткань. Сонливость не хочет отступать, глаза открываются с трудом; Мелькор жмурится, зевает и садится на постели. На Майроне расшитая алым шелком рубашка и простые штаны, волосы собраны в привычный высокий хвост — проснулся уже давно, если вообще спал. Он отстраняется, но Мелькор лишь хрустит костями, разминая затекшие во сне плечи, а потом перекидывает волосы вперед и послушно наклоняет голову, позволяя обработать свежие раны. Тело Майрона не хранит следов долго, а вот его воплощенная плоть исцеляется медленно, и отвар из горьких северных трав приносит облегчение саднящим следам от глубоких укусов. Майрон не смотрит ему в глаза, лишь молча касается кожи мокрой тканью и изредка — пальцами, прося повернуться или наклониться. Мелькор не любит эти игры — они уже давно не нуждаются в извинениях и прощении, и потому, когда очередь доходит до ран на груди, перехватывает чужое запястье и поднимает лицо за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза. Глаза у Майрона глубокие, медовое золото плещется на радужке спокойно, мерно — в нем янтарь и пламя. Взгляд кузнеца внимательный, настороженный, и Мелькор отпускает его руку, чтобы после притянуть к себе для поцелуя, а потом зарывается носом в волосы на виске. Пахнет огнем и раскаленной медью.