Приручениe

Возня у двери, щелчок замка — и собаки уже во всю прыть несутся по полю. Прежде чем взяться за мытье посуды, Чилтон успевает увидеть сквозь дверной проем, как Элли, неповоротливое, кудрявое, бровастое недоразумение, пытается одним махом перепрыгнуть несколько ступенек и шлепается наземь. Но тут же вскакивает и мчится за всеми остальными, так что следующий за ней хозяин даже не успевает прийти на помощь. Как бы Уилл не отшучивался за завтраком, Фредерик уже понял, что этим утром он ничуть не лучше своего взбалмошного зверья, глупо радующегося похолоданию, сменившему промозглые дожди последней недели на валящий с неба пушистыми перьями снег. Даже не попробовав сочный флоридский грейпфрут (между прочим, лучшего сорта, отобранного методом проб и ошибок), только напихавшись омлетом со сметаной, надкусив булочку с отрубями и запив все мерзким ромашковым чаем, Грэм рванул на улицу под предлогом выгула, едва ли не подгоняя собак. Вот уж действительно собачий холод. Воздух на крыльце необычайно свежий, но настолько ледяной, что уши и щеки психиатра начинает кусать уже через пару секунд нахождения снаружи. Вдобавок у Чилтона нет перчаток, так что приходится засунуть руки в карманы, и он уже думает о том, чтобы вернуться в дом в течение пяти минут, вопреки обычному желанию пробыть вне стен его убежища как можно дольше. Какое-то время психиатр наблюдает за тем, как Грэм отдыхает душой с радостно и бестолково – вприпрыжку, исходя лаем, покусывая друг друга за головы и падая через каждые три шага – нарезающими круги по пяточку вокруг него псами. Счастливые твари. Не имеют ни малейшего понятия о том, в каком жестоком мире живут. А когда Харли (большая рыжая собака, отдаленно напоминающая питбуля) опрокидывает Уилла и тот, смеясь, пытается подняться, но псы напрыгивают на него всей сворой, превращая все в игру, Фредерик ловит себя на том, что тоже улыбается. Это умиротворяет его — видеть сожителя таким довольным и домашним, будто бы участником сценки из параллельного мира. Чужое хорошее настроение определенно сказывается на его благодушии, и разглядывая накрытые девственно-белой пеленой разлапистые елки у крыльца и «Вольво» на подъездной дорожке, психиатр про себя признает, что день не лишен некоторой живописности. Даже несмотря на потенциально опасные короткие прямые льдинки, ссыпающиеся от порывов ветра с обледеневших телефонных проводов над проезжей частью и отбрасывающий снег из колеи, позвякивающий цепями на колесах проезжающий мимо драндулет. На секунду Чилтон пытается представить, как выглядит Вулф Трап весной или ранним летом, и воображает видную с садовой скамейки на крыльце песочно-белую луну, как четкую печать в середине бархатно-темного конверта, бесшумный ветер, продувающий сумерки насквозь, сладкие и горькие запахи цветения. И усмехается. Скорее всего, с весны где-нибудь поблизости начинают удобрять поля и находиться здесь становится невозможно. Разумеется, эти мысли – облака в чашке кофе [1], но подобные им посещают его все чаще с тех пор, как Фредерик заметил, что перестал считать дни. Завернутый в одеяло, он тогда не столько смотрел фильм («Рассвет мертвецов»), сколько грел ноги о найденный Грэмом в сарае, старый телевизор «Филко» — с огромным экраном в деревянном корпусе, удивительно, что не черно-белый, и подключаемый к DVD-проигрывателю — и ненароком спросил себя: изменилось бы для него что-нибудь, случись сейчас зомби-апокалипсис? И еще: хочет ли он по-настоящему, чтобы что-нибудь изменилось? В поисках ответа психиатр нехотя признался себе, что смирился с вонью собачьих консервов из норовящих подлезть к лицу пастей и шерстью повсюду, как и с ролью сельского домработника; привык укладывать в небольшие пластмассовые контейнеры обед с собой, засветло вставая по утрам, и советоваться или жаловаться по СМС в течение дня (Уилл поначалу редко отвечал на них, презирая текстовые сообщения, а иногда даже перезванивал) для него уже перестало быть нервозной необходимостью, став самоценным обыкновением. Как и без преувеличения домашние вечерние посиделки, совместные просмотры фильмов и сериалов, прогулки бок о бок за выгулом собак, ведение дневника расходов, которые он обещался вернуть Грэму, как только все закончится, все больше напоминающее планирование семейного бюджета. Фредерик с удивившей его самого легкостью, беззлобно посмеялся над собой, заключив, что совсем одичал на псарне вирджинского егеря, и сказал себе, что вряд ли ближе чем сейчас подойдет к браку и, наверное, в самом деле, как ушедшие в глушь монахи, научившись относиться к жизни философски, согласен наслаждаться этим опытом столько, сколько он будет длиться. Как знать, может быть, он в самом деле еще узнает, как Уилл выглядит в своем снаряжении, возвращаясь с рыбалки с уловом, и каково учиться управлять лодкой и какими словами о светляках рассказывают энтомологи. Чилтон вынужден рефлекторно отпрянуть, когда в деревянную балку рядом с ним врезается снежок, обдавая его и его пуховик салютом белоснежных брызг. Обтряхивающийся психиатр хмыкает, не поднимая головы: — Удивительно, как тебя с такой меткостью допустили к полевой работе. — Это было всего лишь предупреждение. — Как же. Вообще-то, я помню, как ты стреляешь. А тебе, прежде чем объявлять войну, было бы разумно вспомнить, как стреляю я. — Когда дуло не ходит ходуном. Удивительно, как вы с таким тремором додумались попробовать себя в хирургии. Фредерик фыркает, слыша, как Грэм использует свою (якобы отягощающую его) привычку копировать чужие интонации для передразнивания, но не может возразить, слишком хорошо держа в памяти их совместные тренировки. Примерно через неделю нахождения в Вулф Трап, после одного из обсуждений границ дозволенного скрывающемуся от закона, Уилл принял решение научить Чилтона стрелять (или хотя бы выглядеть угрожающе). Когда они совместными усилиями закрепили корректную стойку, встал вопрос увеличения точности, поскольку лучезапястный сустав Фредерика был недостаточно надежен для уверенных попаданий, и Грэм какое-то время помогал практиковаться с помощью контактного способа стрельбы «дуэтом» – стоя сбоку, поддерживая руку с пистолетом – охватывая запястье и кисть психиатра, только большой палец сместив на нижнюю часть рукоятки. И хотя он касался почти невесомо, Чилтону даже не нужно было специально затаивать дыхание для выстрела. — Ты правда считаешь, что сможешь заставить меня по колено вымочить свои единственные теплые штаны в сугробах подобными провокациями? Наклонившись и зачерпнув серебрящуюся горсть ладонью: — Да, думаю попробовать. Безнадежен. — Уилл, ты впал в детство. Комкая рыхлый снег в руках, прицеливаясь: — А вы остаетесь прекрасной мишенью. Фредерик успевает присесть, укрывшись за перилами веранды, и по окну входной двери (стук!) расползается белая клякса. Следующую четверть часа неутомимые собаки бестолково мечутся по двору, то подпрыгивая на месте, то гоняясь друг за дружкой, то лая на поднимающих фонтаны снежной пыли хозяев, пока рассыпчатые снаряды носятся в воздухе, как кометы оставляя за собой тянущиеся хвосты из снежной пыли. Чилтон увязает в сугробах, запинается время от времени, но практически не мажет, сколько бы Уилл не взметал стратегические завесы, и он даже почти готов признать, что засаживать в спину очередным снежком каждый раз охающему и смеющемуся от неожиданных попаданий Грэму это самое восхитительное, что он делал зимой в своей жизни. Тяжелые сапоги из «Лэзи Лэрри» не дали бы ногам профайлера замерзнуть и в минус тридцать градусов по Цельсию, но бежать они позволяют лишь трусцой, к тому же, игры с питомцами утомили Грэма, поэтому уже через несколько минут он хватается за бок, вынужденно сбавляя темп и от этого попадая под беспощадный обстрел преследующего его Фредерика (который забыл, что все это – глупое ребячество, и думает только о том, как бы сбить с уже основательно припорошенного противника его вязаную шапку). Даже когда с ликованием увидев, как окончательно запыхавшийся Уилл вскидывает руку вверх, встав на месте («Все! Хватит! Я сдаюсь!»), разогнавшийся для осуществления тщательно подготовленного «coup de grâce» Чилтон не останавливается. Он пытается затормозить, но непредназначенные для зимних игр туфли скользят по подъездной дорожке, так что психиатра заносит. Растопырив руки, он врезается в Уилла и валится вместе с ним в присыпанную свежими хлопьями грязную, татуированную отпечатками шин слякоть, с кашлем захлебывается снегом, катясь по земле, пытаясь смеяться и чувствуя себя моложе на двадцать лет – полным сил и перевозбужденным. Мир переваливается с неба на землю и обратно, как в иллюминаторе космической станции, инерция угасает, но Уилл не отпускает его, продолжая с задиристым рычанием кувыркать в шутливой борьбе, пока в конце концов не прижимает Фредерика к земле, с хлюпаньем вдавливая его в рыхлый снег весом своего тела. Щеки и уши Чилтона больше не щиплет от холода, он почти перестал их чувствовать, разве что от тающих колючих холодных хлопьев покалывает кожу, будто все мышцы лица онемели. Свет калейдоскопически дробится перед его глазами, никак не складываясь в целое изображение, пока доктор не смаргивает снежинки с ресниц и не замирает. Он до сих пор не успел привыкнуть к разгладившимся мешкам под глазами. Румянец Уилла контрастно яркий на фоне белизны в вышине, некрасиво расползающийся по лицу пятнами, а две мелкие царапинки на его скуле горят как окаймленные огнем хвосты комет. Фредерик рассматривает слипшиеся в шнурки мокрые темные волосы, приставшие к вискам и голой, жилистой шее Грэма в мелкой гусиной коже. Сам не замечает, что дрожит. Ну почему он так легко одевается? Вырывающееся изо рта Уилла дыхание клубится белым облачком в неподвижном воздухе над головой Фредерика, а руки стискивают плечи доктора слишком долго, о чем он, кажется, начинает догадываться. В следующую секунду они сцепляются взглядами. Глаза Уилла болезненно блестят и почему-то он смотрит на Фредерика как чужой. А затем Грэм смежает веки, наклоняется — и чужой нос утыкается в замерзшую щеку Фредерика, а его рот накрывают жесткие обветрившиеся губы. Постоянно облизывает их на морозе. Фредерик, странным для него самого образом, почти не удивляется. Он знает, что должен бы, но почему-то думает о посторонних вещах: о том, какой Уилл лобастый; какая у него тяжелая голова, в которой непрерывно что-то происходит; как ощутимо — тепло и густо — от него пахнет потом на таком близком расстоянии, даже сквозь осевший на коже дезодорант, не выветрившийся со вчера. Через какое-то время Уилл отстраняется, и Чилтон тянет его обратно на себя за ворот куртки; деликатно разделяет его губы. Грэм без промедления широко открывает рот и подается ему навстречу – поцелуй углубляется, и клочковатая щетина начинает царапать лицо Чилтона. Жжение приятно. Почти заставляет поверить, с кем он целуется. В ответ на то, как Фредерик кладет руки Уиллу на шею (углы широкой челюсти остро упираются в них с каждым движением), пальцы в кожаных перчатках зарываются ему в волосы. Мир становится уютным и тесным местом, в котором чертовски тяжело дышать, потому что Чилтон прижат к земле, и пытаясь сделать глубокий вдох, сталкивается грудной клеткой с ребрами Грэма, но психиатр совершенно не возражает ни против тесноты, ни против снега за шиворотом. От того, как до отупения приятно кончик чужого языка трепещет и подергивается в его рту пойманной рыбой, в паху покалывает и греет. Фредерик словно в полусне слышит громкое шуршание ткани трущейся одежды и сочные влажные звуки; пьет чужое дыхание и слюну и чувствует в ней привкус съеденного на завтрак, и находит эту деталь смешной. Наверное, все дело во вспрыскиваемых в кровь гормонах счастья; наверное, поэтому сопение Уилла внушает ему такую любовь. Грэм выпячивает челюсть и тихо судорожно выдыхает, тянется к нему, не желая отпускать, когда Фредерик отводит голову назад, вынуждая прерваться, и прикусывает его забавно оттопыренную нижнюю губу. Они оба тяжело ловят воздух ртами, дышат не в такт; соприкасаются носами. Губы Уилла чуть припухли, стали податливее (Фредерик хочет поцеловать их снова, это кажется самым правильным сейчас и навсегда); его глаза в пленке влажного глянца, его выражение лица мягче, уязвимее, чем Чилтон когда-либо видел. Фредерик прижимается лбом к собравшейся на лбу Грэма в толстый мокрый слой бини, с закрытыми глазами слушая, как вокруг с тихим шорохом продолжает сыпаться снег. — Земля холодная. Он чувствует, как Уилл бездумно кивает. Открыв глаза, Чилтон видит, что он хмурится (между бровями залегает глубокая складка и Фредерик едва не тянется разгладить ее осторожным прикосновением пальцев; он все еще хочет поцеловать его снова). Грэм сглатывает, шмыгает носом, облизывает губы, поворачивает голову — несколько мгновений только профиль Уилла Грэма на фоне неба; невыносимо близко; каждая морщинка, каждая родинка, каждая ресница, напряженные крылья носа, точеная линия челюсти со штриховкой щетины – плотной как множество наложенных друг на друга цепочек птичьих следов, светлая, кристально чистая радужка, почти малиновый кончик уха; все на просвете и от резкости, чувственности, неказистости, упрямства, дикости, лохматости, лопоухости, грэмовости в каждой черте у Фредерика захватывает дух и ломит в груди — прежде чем, опершись на локоть, подняться. Уилл протягивает ему руку, и помогает встать на ноги. Чилтон не спрашивает себя, что будет дальше, просто идет, в упор не видя рыщущих вокруг дома собак, не замечая, как застревают в сугробах ноги, почти не чувствуя свою окоченевшую ладонь в чужой, глядя Грэму в спину с искрящимися на грубой ткани куртки следами снежков, и пытаясь поверить, что перед ним – тот, кто когда-то смотрел на него взглядом безжизненным и чванливым, как у игуаны, будто он безымянный труп на столе. И в то же время – совсем другой. Из плоти и крови, сбивчивого дыхания и запаха пота. Настоящий. Когда внутренняя входная дверь закрывается и Уилл поворачивается к нему, Фредерик ждет, что он скажет что-нибудь, но этого не происходит: он открывает рот, даже делает вдох, но в последний момент снова хмурится, как будто силясь что-то вспомнить, и без слов окидывает взглядом. Чилтон успевает подумать, что отдал бы все, что у него осталось, чтобы знать, каким Грэм видит его сейчас. Пара шагов в тесном объятии – и они опрокидываются на раскладушку, отзывающуюся кряхтением пружин; все еще в мокрой от снега верхней одежде, в тяжелых ботинках. Руки Фредерика скользят по бокам и спине неритмично ерзающего на нем Уилла, случайно проходятся по сдобной заднице, когда он пытается задрать куртку, сцепляются в замок на пояснице, а потом, передумав, обнимают под плечи. Психиатр обхватывает Грэма крепче, и впечатывается лбом в его лоб, когда пытается приподняться, чтобы помочь стащить одежду, отстраняясь при этом как можно меньше, но тяжелые узкие ладони сгребают его лицо, и удерживают на месте, укладывают обратно для продолжения лихорадочной ласки. Уилл целуется так же старательно как мастерит приманки, как делает все в этой жизни: навязчиво трется о его лицо носом и шершавыми щеками, целует в виски, в глаза, в нос, в скулы, в подбородок, вцепившись в плечи до боли, царапая зубами по неосторожности, не давая дышать (Чилтон покорно замирает под влажной беспорядочной россыпью касаний, задерживая Грэма только на крепком целовании в губы); и тихонько поскуливает, как после долгой разлуки воссоединившийся с хозяином пес, так что Фредерик сначала не понимает, что это за звук, а поняв, вдруг видит. …как Уилл смотрит на него, когда он ставит перед ним дымящуюся тарелку с ужином, протирает книги на полках, хмыкает чему-то на экране ноутбука за вычесыванием собак, играет на пианино воздушную испанскую колыбельную, каждый раз желает спокойной ночи, прежде чем подняться наверх после совместного вечера; смотрит и молчит, молчит… Уилл Грэм, который может влюбиться, влюбиться, влюбиться, влюбиться, влюбиться в него. Одежда и обувь разлетаются по полу. Уилл прижимается губами к выемке ключицы, проводит по ней языком, и Фредерик с шипением втягивает воздух, прогибаясь в спине, когда он пробует на зуб выступающие косточки. В свою очередь Чилтон пытается огладить плотные и гладкие грудные мышцы, но сначала Грэм горбится, уклоняясь от прикосновения, а потом, когда пальцы по касательной задевают сосок, вздрагивает и отдаляется. Психиатр тянется за ним, но легкий толчок в грудь растопыренной ладонью отбрасывает его назад на спину, и он пользуется короткой передышкой, чтобы рассмотреть чужое тело, пока Уилл стаскивает штаны с них обоих. Чилтон неоднократно видел его в домашней футболке с темными пятнами (веточки вен на поджарых руках), которые сам же потом отстирывал, видел на кухне, заваривающим кофе в пять утра в клетчатых пижамных штанах, с обнаженным торсом (тугой кружок на левом предплечье, диаметром чуть больше бака [2] — шрам от пулевого), в тех же заношено-мягких боксерах, в которых он сейчас, но никогда не (с эрекцией) вот так. Для него. Разбираясь со штанами, Уилл как будто бы теряет темп, и продолжив, действует намного медленнее, осознаннее. Он укладывает ставшие скрупулезными поцелуи по всей длине шрама на животе Фредерика, который даже не успевает подумать о том, что хирургическая отметина может (должна!) вызвать у Грэма отвращение — только рвано дышит, а потом сдавленно стонет, зажмурившись, как только чувствует, как широкий и нежный язык ведет обратно наверх, расстилая за собой влажное, почти горячее тепло. Это слишком… Открыв глаза после короткого затишья в ощущениях, Чилтон видит, как сместившийся ниже Грэм пытается найти удобное положение, корячится на четвереньках, ложится грудью ему на колено, кладет руку на живот (ведет ей снизу-вверх, к груди, не отрывая от кожи, как слепые читают шрифт Брайля). А потом (раскрасневшийся, на лбу проступили вены) чуть наклоняется к выразительной выпуклости между бедер, проводит носом по проявляющемуся сквозь ткань контуру — приникает к ней губами. Почти с благоговением. Тепло, сухо, чудовищно интимно, и Фредерик все еще не верит в то, что все случается на самом деле, хоть происходящее и слишком смело для любой фантазии, на какую он был бы способен, уважай он Уилла достаточно мало, чтобы позволить себе открыто мечтать о такого рода близости с ним. До того веером раскинувшиеся на бедре психиатра пальцы осторожно поддевают белье под резинку, приподнимают ткань, стаскивают с плотного абриса, освобождая льнущий к животу член (кровь жарко тикает в возбужденной конечности), оставляя Фредерика в одних носках, и на какое-то мгновенье между ударов сердца — Чилтону страшно. Совсем не так, как от горячечных снов, заставлявших просыпаться затемно и лежать с тяжело бьющимся сердцем. У него крупный член, на который часто сетовали партнеры, так что приходилось прибегать к ограничителям, и то, что он выбрит «под ноль» только подчеркивает размер. Даже став беженцем он продолжил ухаживать за собой под линией брюк, не дав безвыходной ситуации лишить его воли к облагораживанию тела – одной из тех оставшихся у него свобод, что и, разумеется, казавшиеся причудой испорченного богатея дорогие одеколоны, которыми он все еще пользуется каждый день, хоть и не покидает дом. А Уилл так ни разу и не спросил (только традиционно пожаловался на цену), почему именно триммер «Ремингтон», хоть Фредерик и заготовил полуправдивые ответы на этот случай. Вопреки всем своим опасениям, Чилтон не видит на лице (между его разведенных ног, Боже) осматривающего его Уилла ни брезгливости, ни беспокойства – только безмятежность. Грэм закрывает глаза, вздыхает, и в следующую секунду облепив ладонью колено Фредерика, носом вслепую зарывается в паховую складку, быстро покусывает тонкую кожу на бедрах острыми зубами, от чего психиатр ощутимо вздрагивает, прихватывает губами кожу в промежности, языком скользит по каждой проступающей венке, а взяв член в рот, мотает головой... …как собака… Уилл сосет медленно, размеренно, прилежно, почти бесшумно, если не считать громкого сопения, и влажных вздохов, когда головка выскальзывает из губ. И ему не откажешь в энтузиазме, но по тому, как Грэм не сразу может согласовать движения рук и дрочит немного невпопад, Чилтон убеждается, что у него не было орального опыта с другими мужчинами. К тому же, в какой-то момент он давится от собственного усердия, выпускает член изо рта, с усилием прочищает горло несколько раз (серебристая леска слюны несколько секунд поблескивает, опадает и рвется), ладонью упершись в бедро Фредерика. — Уилл, все в порядке? Чилтон хочет отвлечь его, хочет поцеловать снова, но Уилл не дает, отвечая коротким раздраженным «да», и прежде чем вернуться к делу, принимается елозить языком по мошонке. Чем напоминает об иногда пробивающихся (помимо давления и тяжести, как от привязанного кирпича) сквозь фон приятных ощущений Фредерика отголосках дробленной рези в ней же. Он знает, что дело в долгом воздержании, и почти забывает о ней, сконцентрировавшись на том, как покачиваются непокорные вихры на затылке склоненной головы Уилла, как трепещут ресницы, как напряжены сведенные ко лбу брови, и отмечает, что Уилл с его сосредоточенностью выглядит молящимся (если бы не запавшие щеки). Да простит его мать-католичка. Неожиданно Грэм вскидывает взгляд (совершенно осоловелый) и Чилтон не выдерживает и судорожно дергает тазом вверх. Уилл снова прикрывает глаза: надсадный выдох переходит в неожиданно громкий, протяжно-блаженный стон в нос. И это Фредерик считал свою оральную фиксацию ярко выраженной. В следующую секунду Уилл крепче прихватывает его за бедра, подтягивает ближе, под себя, обложив поясницу паучьими пальцами, вбирая его насколько может, поглаживая впадинки у тазовых костей, но не удовлетворившись новой позой спустя несколько движений ложится между ног, заводит одну руку под колено, тесно обнимает ей под бедро, другой упираясь в живот, и продолжает. Фредерик чувствует себя совершенно потерявшимся в ощущениях, а еще — укутывающее головку тающее тепло, и как исходит предэякулятом; и бездумно кладет руки то на виски, то на челюсть, то сжимает налитые бицепсы, то гладит за ушами, то скользит пальцами по отчетливо проступающим жилам предплечья. Уилл… Уилл… Ножки раскладушки позвякивают, как медные барабанные тарелки, вздрагивая с каждым его толчком в рот Уилла Грэма. Чилтон слушает собственное тяжелое дыхание, хлюпающие звуки, стук в ушах в такте 2/4, и зарывается пальцами в волосы на макушке Уилла – лохматые вихры ласкают пальцы, пряди мягкие, как молодая трава, – ощущая, что сам Грэм перестал успевать за ритмом движений и просто пытается придерживать его член. Краем глаза Фредерик замечает, что за бугрящимися мускулами плечами Уилл поводит тазом (бледный росчерк на коже под задравшимися на бедре боксерами – снова ножевое), инстинктивно потираясь о кровать. И удовлетворение обрушивается ливнем. Когда Чилтон приходит в себя, ребра у него вздымаются как у спринтера после забега, в висках по-прежнему грохочет давление, а боль в яйцах еще не растворилась до конца. Фредерик морщится, потирая в паху, чтобы облегчить ощущения. Он лежит, слушая, как наверху шумит вода, и думает о том, что если бы Уилл хотел просто умыться, то воспользовался бы раковиной на кухне. Чилтон флегматично проверяет постель вокруг него на наличие пятен, но не отыскивает их, и по тому, что его кожу нигде не стягивает засохшая сперма, определяет — Грэм пошел до конца. …неудивительно, что ему нужен перерыв. Не говоря уже о том, что вяжет рот почище дорогого молочного шоколада с высокой жирностью… Отыскав свое белье на полу, психиатр ковыляет к двери — впустить собак — и включает комнатный обогреватель, пока замерзшие животные укладываются на полу неподалеку друг от друга и пыхтят, как маленькие паровые машины; развешивает свои вещи и вещи Грэма сушиться на батареях. По комнате быстро распространяется запах сырой шерсти. Фредерик смотрит на отогревающихся дворняжек и говорит себе, что произошло непоправимое, но эти слова не отзываются в нем страхом. Чувство, поселившееся в колыбели его ребер, неописуемо легкое, и психиатр не уверен, что дело в гормональной встряске. Просто вдруг он перестал видеть противоречие между прогоняющим его икоту жуткой рыбьей головой и смеющимся над его комментариями к сериалам человеком, и образом, трущимся о постель, стонущим от удовольствия с его членом во рту. Он все еще не понимает, чем заслужил привязанность. Но сейчас это почему-то кажется неважным. Чилтон гладит Уинстона по голове, теплой и сырой, а потом идет на кухню, поставить чайник. Вернувшись в жилую комнату через пару минут, он обнаруживает в ней Уилла — сидящего на краю кровати, сгорбившегося. Дышащего глубоко и неровно. Грэм не поднимает взгляда, уткнутого в колени, даже когда психиатр садится с ним рядом. Капельки воды на брови Уилла блестят в тусклом свете из коридора и рассматривая их, Фредерик чувствует даже острее чем прежде, что заворожен, очарован, загипнотизирован его необъятной личностью. Приручен. Наконец откашлявшись: — Это было… хорошо? Чилтон беззвучно смеется. У него в голове вертится карусель эпитетов — «невероятно», «потрясающе», «кажется, я люблю тебя» — но он говорит: — Это было замечательно. Ты… — кажется, я люблю тебя, — ты весь замечательный, Уилл. Грэм не отвечает. Фредерик не знает, о чем он думает, стоит ли пытаться разузнать, прояснить. И не пытается. Вместо этого он проводит кончиком носа вдоль переносицы Уилла и оставляет маленький сухой поцелуй в уголке его губ. Положив руку на твердое бедро, прежде чем встать: — Заварю нам чаю. Он сделает то, что может. Fin.