Поцелуй, которого не было

Мне приснилось, что друг мой - мой брат не пошёл за мной. Я от горя хрипел, задыхался, почти что умер, Но проснулся, как будто услышал звенящий зуммер, И в холодном поту привалился к стене спиной (с) Шестилапый I have walked through the forest I have walked alone a long way (с) Adam Gontier, ''I Will Stay''

Сфинкс медленно шёл по коридору, удаляясь от Кофейника. Но от собственного предательства ему было некуда деться. Голова уже начинала болеть, потому что он раз за разом слышал глухой удар непонятного происхождения. Он, конечно, не видел, что произошло. Если на то пошло, он и не хотел этого знать. Но от раздражающей, словно скрежет металла по стеклу, уверенности деться было тоже некуда. Тот, кто остался один, изо всех сил ударил кулаком по столу. Жест ярости. Жест бессилия. Жест безысходной боли. Если бы не этот звук удара, было бы куда легче. Он мог бы всецело предаться подленькой уверенности, что Слепой и бровью не повёл, что он сидит там, покуривает сигарету, попивает кофе. Было противно от самого себя по многим причинам. Да, можно долго распинаться о том, что нужно прожить собственную жизнь, быть свободным, что он никому ничего не должен и волен сам решать. И тем не менее Сфинкс с болезненной ясностью понимал, что он – предатель. Незачем ретушировать правду. Хвост Слепого... ловить собственный хвост... Какая грустная ирония в этих словах. Первый раз он не пошёл за своим другом. Сознательно. Отчаянно не хотелось признавать, что на это предательство, помимо прочего, его толкнула давняя, постыдная обида. Вспомнив это, он даже остановился, осмотрелся, убедившись, что кроме самого Дома его никто не увидит, и пару раз ударился лбом об стену. А потом ещё пару раз. Он всегда хотел преодолеть мрачную угрюмость Слепого, сломать образ жизни отшельника. Расшевелить, если угодно. В детстве не понимал этих чувств, да и тогда это было лишь желанием подбодрить друга. Но с возрастом, уже будучи Сфинксом, а не Кузнечиком, парень стал понимать, что хочет очень странных вещей. Хочет того, чего не следует хотеть. Однажды они остались в комнате вдвоём. В окна било совсем одуревшее апрельское солнце, пол сиял чистотой, на фоне, как обычно, была очередная песня по радио, и было в этом моменте нечто неправильно задорное. Они со Слепым сидели вдвоём на подоконнике, курили. Сфинкс повернулся к нему лицом, собираясь сказать что-то, и вдруг замер, почти не осознавая, что делает, подался вперёд... Он уже почти чувствовал, как целует обветренные тонкие губы, заставляя их раскрыться, но тут Слепой весь вскинулся и толкнул его в грудь. Он тогда сказал единственное слово. Слово, которое будет преследовать Сфинкса так же, как звук глухого удара. - Нет. Таких моментов, когда, казалось бы, вот-вот и почти, было ещё несколько. Но самый первый, самый болезненный, особенно запомнился. И они не перестали быть друзьями. Слепой его не бросил, побоявшись слишком сильных чувств и желаний, не перестал быть другом. Он был рядом так, как умел лишь он один. А потом появилась Русалка. Абсолютно сказочное, даже нереальное создание. Она была (и, наверное, есть) словно глоток свежего воздуха. Эта девушка, думал Сфинкс, до странности точно такая, как ему нужно. Его гладили по голове. С ним уютно молчали. Рассказывали сказки. Дарили столько нежности, сколько хотелось. С ним просто говорили обо всём на свете. Русалка не смогла вылечить лишь одну рану. Только одну боль он спрятал от неё. Может, в приступе откровенности он и мог бы ей рассказать. Только отчего-то ему казалось, что не стоит этого делать. Если уж рассказывать, то всё. А как сказать своей девушке, что ты влюблён в лучшего друга, обижен, что он не отвечает взаимностью, но она тебе вообще-то тоже очень дорога? Никогда ещё ни одна дорога не казалась Сфинксу настолько длинной. Он тащился, как обмороженный, еле переставляя ноги. Упасть бы... хоть куда-нибудь. Порасти навеки мхом и спать, спать, не заботясь ни о чём. Забыть бы о том, что он самый низкий и гадкий из всего позорного племени предателей. И тут в его страдания возмутительным образом вмешались. Не звук даже – намёк на звук. Ощущение. Он медленно повернулся, и от увиденного неловко привалился к стене плечом, почувствовал слабость в коленях. Вожак Четвёртой направлялся прямо к нему. Пока Сфинкс соображал, не приговорён ли он к экзекуции за свои прегрешения, Слепой успел приблизиться почти вплотную. Не помедлил ни секунды, ничего не объяснил. Просто цепко обвил его шею неушибленной рукой и поцеловал в губы. Пожалуй, Сфинкс был так ошарашен, что позабыл самого себя, а заодно убедился, что так действительно бывает. И тут же обнаружил, что отвечает, отвечает страстно и очень жадно, не зная, когда закончится этот поцелуй, в котором хотелось утонуть. Слепой целовал жёстко, одна его рука обвивала шею парня, вторая висела плетью, он прильнул к Сфинксу так близко и тесно, будто они были связаны невидимой верёвкой. Всё закончилось так же быстро, как началось. Слепой отстранился, отступил всего на шаг, но не уходил. Сфинкс же не мог отдышаться, ему отчаянно хотелось продлить поцелуй, такой долгожданный и сумасшедший. Так вот оно какое, это чувство, когда сбываются мечты с пометкой ‘‘невозможно’’. И вот в такой момент он сказал самую глупую вещь, которую только можно было сказать. - Ч-что это было? – Слепой, казалось, не расслышал. Он не отвечал долго, пару минут, уткнувшись в парня невидящим серебристым взглядом. - Подумай и скажи сам, - прошелестел Бледный, не меняя безучастного выражения лица. Сфинкс посмотрел на его губы – слегка припухшие. Неприлично алые после этого безумия. - Это... это поцелуй, которого не было, - Слепой не стал отвечать, лишь кивнул и удалился, откуда пришёл. Он знал, что Сфинкс всё понял, что не изменит своего решения, но заберёт с собой Туда всё, что Слепой только мог ему дать. И воспоминание, которое будет казаться горячечным сновидением.