Секс по фелетону

Последние полчаса дежурства — самые долгие и нудные. Рон сидит, закинув ноги на стол, и мечтает о той минуте, когда сдаст пост сменщику и аппарирует домой. К горячему ужину и Гермионе. В обнявшей его почти мертвой тишине странный звук из собственного кармана заставляет подпрыгнуть. На инстинктах Рон выхватывает палочку, и лишь потом соображает: это, наверное, та маггловская штуковина, которую дала Гермиона — проверить, работает ли. Фелетон. Гермиона билась над ним несколько месяцев, чтобы адаптировать к магии. Рон вытаскивает из кармана гудящую и вибрирующую штуковину. Гермиона показывала, на какую кнопку нажать, дома все работало, но то, что работает и здесь, под помехами из десятков самых разных чар... Гермиона точно обрадуется! — Э-э, здравствуй, — почему-то просто брякнуть «Привет», как всегда, кажется неправильным. Событие же! — Работает?! — Ну ты же слышишь. — Отлично! — наверное, она прыгает сейчас от радости. Был бы дома, обнял бы, и... — Как дела? Как дежурство? — Скучно, — Рон представляет, что было бы после «и»... и признается вдруг: — Думаю о тебе. О том, как обниму тебя, когда вернусь домой. Наверное, все из-за того, что он сейчас слышит Гермиону, как будто она совсем рядом, но знает, что на самом деле она дома. Или из-за тишины и скуки, которые осталось терпеть — он кидает взгляд на часы — еще двадцать минут. — Твой голос звучит немного непривычно. — По телефону всегда так, Рон. Но это правда я, — она смеется и вдруг спрашивает: — Скрасить тебе остаток дежурства? Хочешь, расскажу, о чем думаю я? — Да я и сам знаю, ты засекла время и ждешь, сколько продержится эта штука. А еще ты ужасно рада, но тебе уже наверное пришло в голову очередное усовершенствование. Я прав? — И да и нет. Это само собой, но... ты там один? — Конечно! А с кем мне быть? — Тогда слушай. Я думаю о том, как ты придешь домой и обнимешь меня. И тут же начнешь целовать, чтобы я не начала спрашивать, чем сегодня пропахла твоя мантия и в какую заварушку ты там опять угодил. Ужасная привычка, Рон, так затыкать мне рот, и за что я тебя люблю? — В голосе Гермионы чудится смех, но его приглушают мягкие, глубокие интонации, которые появляются лишь в самые интимные моменты и от которых у него мгновенно встает. Никогда еще Рон не слышал их так... отдельно от самой Гермионы. — Кстати, я купила новый шампунь. Я уже жду, как ты уткнешься мне в волосы, вдохнешь и скажешь... не знаю, что скажешь, но надеюсь, что тебе понравится. А потом, Рон... что будет потом? Рон закрывает глаза и вздыхает — ему чудится запах, которым Гермиона пахла вчера, нежно-цветочный, слегка пряный. Чудятся пушистые волосы, прикрытые ресницами глаза и нежные губы. Он почти чувствует жаркий, глубокий поцелуй, пальцы Гермионы у себя в волосах, ее такое привычное движение — притянуть его ближе, не разрывая поцелуя. Он сглатывает, пытаясь отвлечься от встающих перед глазами неприличных картинок и вернуться к разговору: — Потом ты захочешь проверить, не притащил ли я домой сверхурочные, и мне придется тебя отвлекать старым испытанным способом: на руки и в спальню. — Да, точно. И ты уложишь меня на кровать так бережно, будто я твоя новая метла, а не законная жена, и будешь расстегивать мне пуговицы по одной, потому что тебе не нравится, когда твоя женщина раздевается слишком быстро. И я опять так заведусь от твоей неторопливости, что впору будет ставить заглушающие чары, но мы снова о них забудем, да, Рон? Еще бы не забыть. Его Гермиона — горячая штучка, потому он и любит раздевать ее так медленно, то и дело отвлекаясь на поцелуи и почти невинные ласки: прихватить губами мочку уха, темный сосок, едва показавшийся за тканью блузки, нежную кожу на животе. Гермиона заводится от его неторопливости — двести миль в час с места. Одежда с Рона слетает вся и сразу — невербальное беспалочковое, не жук чихнул, — а сама Гермиона так и остается полураздетой: в небрежно задранной юбке, распахнутой блузке, потрясающе развратная в эти мгновения. Наверное, у Рона могло бы встать от одной мысли, что никто не видел Гермиону такой. Что такая она только с ним. Но в такие минуты ему не до мыслей. — И знаешь, Рон, что еще я думаю, — нежный голос в трубке плавит мозги, стекает от уха вниз, кажется, прямо к паху, — сегодня я потороплю события. Я тоже скучаю. Сегодня я позабочусь, чтобы пуговиц было меньше. Представь, Рон, ты придешь домой, а я жду тебя... в одном халатике, том, который так тебе нравится... Рон снова сглатывает: перед глазами Гермиона в небрежно запахнутом полупрозрачном халатике, белья под ним нет, отчетливо видны темные маленькие соски и треугольник темных волос внизу, а фигурка в мягких складках струящейся тонкой ткани кажется даже соблазнительней, чем без ничего. Рука тянется к паху, и Рон в последний момент спохватывается, что вот-вот придет сменщик. Остались последние минуты. — Гермиона, ты уже поторопила события, знаешь? — Дверь открывается, Рон вскакивает. — Готовься, я иду. — Я этого и добивалась, — она смеется грудным, воркующим смехом. — Жду, дорогой. И согласись, мы отлично провели время? Несколько секунд Рон смотрит на замолчавший телефон в руке, а в пустой голове почему-то лишь давняя отцовская фраза: «Ну и затейники эти магглы!» Но эта затея ему точно понравилась.