Миллениум

            — Рад, что ты пришёл.             — Как я могу отказать тебе во встрече?             — Тебе напомнить, как?.. — сухой смешок. — Впрочем, неважно, это дело прошлое, — длинная пауза, и затем с горечью: — Она снова сеет смуту.             — Знаю, — ни тени эмоций в ровном голосе.             — Нельзя это так оставить.             — Знаю.             — Но мы слишком разобщены, — в словах звучит досада — или отчаяние? — Слишком рассеяны по земле. Почти не осталось тех, к кому я мог бы обратиться.             — Ты можешь рассчитывать на меня, брат — ты ведь об этом хотел спросить?             — Об этом. Моя благодарность…             — Не нужно. Рано говорить.             — Как тебе угодно, — снова долгая пауза, и почти насмешливо: — Как там мир мёртвых?             — В порядке, как и всегда. И они тоже в порядке, если вдруг хочешь знать.             — Я рад.             — Не сомневаюсь, — еле различимый оттенок иронии. А потом вдруг тихо, ясно и серьёзно: — Знаешь, я мог бы попробовать вернуть их. Тебе понадобится… поддержка.             — Это невозможно.             — У нас — да. А на востоке это называют ре-ин-кар-на-ци-ей, — чужое слово перекатывается на языке, как горсть мелкой гальки. — Много интересного можно узнать, если уметь ждать и слушать.             — Что ты хочешь взамен? — удивление, неверие, почти страх.             — Ничего. Считай это подарком, брат. Тебя ждёт тяжелое время.             — Избавь меня от своих дурных предчувствий.             В ответ — глухое молчание, будто намёк: даже если ничего не говорить, предчувствия и то, что их вызвало, не исчезнут.             — …мне хватает моих.