Герцогине Окделл

Рокэ Алва знал, как начать это письмо. Это было просто. Стоило открыть чернильницу, взять стальное перо, роскошь и диковинку, и чистый лист дорогой бумаги, с пропечатанным вензелем и надушенный лавандой. Буквы бы ластились, быстро впитываясь в нетронутую белизну, превращались бы в слова и предложения. Это было очень просто. Герцогиня Окделл… Лететь против ветра было привычно, право слово, что может быть забавнее, чем взять в оруженосцы ненавидящего тебя мальчишку, с наивным взглядом и пушистой растрёпанной чёлочкой? Пожалуй, только получить письмо от его матери, которая ненавидит тебя всем сердцем. И всё же пишет официальные строки благодарности и заверения, что её сын будет достойным своего эра. «Я уверена, что герцог Окделл будет верным оруженосцем, в той мере, насколько этого заслуживает ваша честь», - твёрдые и угловатые буквы, почти процарапанные на жёлтой бумаге. Почти надежда, почти издевательство – Рокэ оценил изящество завуалированного оскорбления. А Ричард действительно был достоин своего эра – карточная игра, дуэль с семерыми. Не безумие Алва, но глупость Окделлов. Юный вепрёнок с настойчивой уверенностью искал неприятности и приключения, не желая думать головой. Обратное письмо герцогине Окделл, написанное Рокэ из-за чуть большего количества вина, чем следовало, без прикрас повествовало о деяниях её отпрыска. Как Алва тогда злорадствовал, предвкушая отповедь, которую, конечно же, напишет Мирабелла сыну. И как он был ошарашен, получив новое письмо с неожиданно бьющим под дых: «Берегите его. Он слишком похож на отца». Наверное, впервые за многие годы, кто-то из рода Окделлов заговорил с кем-то из Алва откровенно. Пусть это были всего лишь безликие строчки, нацарапанные бледными чернилами на шероховатом листе. Пусть. Это было достойно уважения, и Рокэ снова написал то, что, по правде говоря, не стоило писать. «Ричард лучше. Он вызвал меня на дуэль, а не подослал убийц». с прискорбием… У мальчика, тем временем, отрастали прядки русых волос, а из глаз медленно уходила подозрительность и обида. Он тянулся за лаской, как неразумный щенок, не разбирая из чьих рук она исходит и, каждый раз, по-детски, обижаясь, если его отталкивали. Алва ведь пытался это сделать – смешной, почти-не-мальчик, но-ещё-не-юноша, должен был бы жить, обжигаясь и ошибаясь, но жить. А рядом с Рокэ это было почти невозможно. И уж точно не Ричард, у которого не было ни чутья, ни удачи, ни особого ума, мог уцелеть в безумном шторме, что вечно бесновался рядом с Алвой. Его надо было оттолкнуть, так было правильно. И невыносимо. Присутствием Ричарда очень быстро пропитался весь дом. Оставленная в библиотеке книга, жестоко развёрнутая и положенная в кресло – старый библиотекарь вечно ворчал и грозился больше не дать книг воспитаннику соберано, но на самом деле быстро привязался к Окделлу, обожая в юноше тягу к печатному слову. Веселье каждое утро, когда слуги, пытались поднять засоню – Ричард потом, осознав, что снова проспал тренировку, быстро сбегал по лестнице, перескакивая через ступеньки и громко топоча. Смущённые служаночки, все, словно самое послушное войско подчиняющиеся приказу, влюбились в «дора Риккардо» и всё время пытались повертеться перед ним – вдруг заметит, но Ричард вечно ничего не видел. Кончитта, отдельно готовящая молодому герцогу – он ведь не привык к острой кэнналлийской кухне. Подаренная Сона, утренние тренировки, вечера у камина. Всё вокруг дышало Ричардом Окделлом, а Рокэ Алва, наконец-то, снова почувствовал себя живым. И всегда, горным эхом, звучало это невыносимое «эр Рокэ». Только Ричард называл его так, а Алва злился, раздражался, смеялся. А потом смирился. С Диконом всегда получалось так – он не убеждал в жарких спорах, не утверждал свою правоту силой авторитета и не подавлял своим желанием. Ничего подобного этот неловкий мальчик не умел. Пытался, конечно, но толкового ничего не получалось. Но он всего лишь тихо, почти незаметно, не сходил со своего пути и вот уже все окружающие, сами того не заметив, шли рядом с ним. Так что очень скоро Алва перестал спорить с «эром». Ну, действительно, кому от этого будет хуже? вынужден сообщить вам… Письма от Мирабеллы приходили не очень часто, но регулярно. Всегда идеально вежливые и одинаковые. И Рокэ послушно, словно примерный школяр, выполняющий урок, писал ей о Диконе. Не всё, конечно, но матерям никогда всё и не говорят – ради их же блага и спокойствия. Матери всегда предчувствуют и переживают, а дети никогда не слушают их, спеша жить и забывая думать. А она волновалась: «В столице много соблазнов, вы обязаны следить за тем, чтобы герцог, в силу возраста не поддался им». Алве очень хотелось написать, что он никому и ничем не обязан, кроме своего короля. Но почему-то, вместо этого, убеждал Мирабеллу в том, что обязательно проследит. И отправил Дикона к Марианне. Невозможно уберечь шестнадцатилетнего юношу от развлечений, но их, хотя бы, можно проконтролировать. что Ричард герцог Окделл… Рокэ не успел понять, когда он влюбился в Дика. А может это, вообще, было помутнение рассудка, которое приписывают всем Алва. Ну, ведь действительно, это просто пугающе пошло – последняя страсть стареющего маршала и наивность юного оруженосца. Просто отвратительно, даже на сплетню достойную не потянет. Между Ветром и Скалами и так было очень много – не стоило добавлять туда ещё и любовь, слишком опасно, словно искра для пороха. Задыхаясь от шального жара похоти, жадно вылизывая Ричарда, захлёбываясь ощущением обожания и нереальности происходящего, Рокэ об этом не думал. Всё случилось, как случилось. Немного вина, чуть-чуть жаркой варастийской ночи, скрипящая походная кровать, тонкие стенки одной на двоих палатки, одуряющий запах полыни и война, когда не верится, что будет потом, для которой есть лишь вечное сейчас. Весь следующий день Дикон, испуганным ежаном, прятался по лагерю, а Рокэ писал письмо Мирабелле. Исключительно правду, но, конечно же, не всю. Хотя, быть может, стоило. Но решать было Ричарду, который пришёл лишь под покровом ночи. И много невнятно и сбивчиво говорил, о том, что им нельзя быть вместе и это страшный грех. А потом неожиданно крепко обнял, уверенно прошептав, что ему всё равно, ведь он любит. Полынь, в ту ночь, пахла ещё сильней, а глупый большой мохнатый мотылёк размерено стучался в ткань палатки. погиб… Когда Эмиль пришёл с докладом, Рокэ отказывался верить. Его смешное сероглазое счастье не могло пропасть вместе со всем разведотрядом. Он же запретил ему покидать территорию лагеря и участвовать в боевых выездах. Конечно же Дикон просто спит в палатке порученцев, говорит с Бонифацием, тренируется в фехтовании. Что угодно, но не сожран безжалостной и равнодушной Варастой, которая видела очень много смертей и не прочь посмотреть их ещё. Но никто из того отряда так и не вернулся, а поиски ничего не дали. Сначала была надежда, отчаянная надежда, что вот сейчас раздастся усталое ржание Соны, а в палатку, как всегда шумно, войдёт запылённый Дикон, готовый рассказать о невероятном приключении. Или примчится адуан, заверяющий, что нашли «барчука». Или пленный бирисец расскажет, что все схваченные пленники живы и укажет, где они находятся. Или, или, или… Ничего не произошло, конечно. Это вообще было привычно – чудес не бывает. Война закончена с минимальными потерями для страны и армии. И с невосполнимой утратой для Рокэ Алвы. Шрам на бедре, еле заметные веснушки, выгоревшие волосы, свежая царапина на ладони, серые глаза и светлая улыбка. Рокэ Алва пьёт и продолжает уповать на чудо. сражаясь за Талиг, Создателя и короля. Рокэ Алва знал, как начать это письмо. Это было просто. Всего лишь несколько строчек. Рокэ Алва с трусливой тоской смотрит на заряженные мушкеты, мечтая о пуле в лоб, это было бы и проще, и приятней. Рокэ Алва устало закрывает глаза. Он никогда не напишет это письмо, а все столичные церемонии подождут. Уже давно пора свести личное знакомство с герцогиней, а то как-то даже неловко – убийца её мужа и…сына, а до сих пор были лишь письма. Родные Ричарда Окделла заслужили, чтобы Рокэ сказал о его смерти, глядя им в глаза.