Дым и зеркала

…Их появление станет началом конца

В ту ночь лил дождь, и тяжелые мутные капли стучали по капюшонам, скрывавшим лица путников. Они пришли в город с рассветом, когда тучи слегка разошлись – предполагалось, что выглянет солнце, но этого так и не случилось. Плотный густой туман стелился вдоль мостовой, скрадывая шелест шагов и позвякивание сбруи – не все из четверки ехали верхом. В разное время их знали под разными именами – сообразно диалектам – но даже неграмотные угадывали нечеловеческую сущность мертвенно-бледных лиц. А, может, тому виной взгляды, оставлявшие в душе нестираемый отпечаток страха? Молча уступая дорогу, горожане вспоминали о незаконченных делах и бежали прочь от странной компании, надеясь опередить Судьбу – впрочем, её среди ночных гостей и не было. Зато была Война. С красивым мужским ликом, отвагой в глазах – некогда горевшей для себя и других, теперь же почти угасшей – и окаменевшей улыбкой в изломе губ. Сабля покоилась в ножнах, ноги – в стременах, голова свисала на грудь – казалось, всадник спал, убаюканный размеренным конским шагом. От мундира его, испещренного следами штыков, отчетливо пахло порохом, застарелым потом и оружейной смазкой, но когда слепые голубые глаза устремлялись на редких прохожих, запах оказывался последней вещью, которая их беспокоила. Желто-зеленая кожа соседа слева неярко светилась в темноте – под стать глазам. Расширившиеся зрачки жадно шарили по переулкам, а тонкие пальцы складывались в причудливые фигуры, в паузах теребя шейный платок. Усохший до прозрачности мужчина со спутанными соломенными волосами напоминал марионетку из бродячего театра, вот только сила его была не в подражании эмоциям. За ниточки дергали не им, но он сам: повинуясь взмаху руки, саранча опускалась на грядки, мыши стаями заполняли амбары, а птицы расклевывали посевы. Голод не трогали мольбы – его уши давно не воспринимали звуков мира. Волосы женщины, ведущей второго коня под уздцы, покрывал слой пепла. Распознать их природный цвет не представлялось возможным – мертвые, чьи останки припорошили макушку, унесли его в могилу вместе с именем. Четыре буквы нового прозвища хранили в себе отголосок колокольного звона и крысиного визга – одна из малюток как раз восседала на правом плече, сверкая бусинками глаз на встречных людей. Зараженные ею умирали семьями, цепляясь друг за друга и за жалкую жизнь; не разделяя, их свозили на площадь, где багровое пламя разбавляло серость кирпичных стен. Под оплавившейся кожей обнажалась гладкость костей, и череп странно походил на лицо чеканящей шаг путешественницы: холодные бескровные губы, заостренные скулы, темные круги под нижними веками. Запах выжженных дотла селений надежно въелся в ткань плаща, но Чума не чувствовала его – обоняние, как и иные краски мира, было ей недоступно. Шлейф черного платья хлестал по щиколоткам в такт ветру, выметавшему из-под подошв частички пыли, и превращал его в крылья, без которых замыкавшая процессию незнакомка не стала бы уродливее. Величие и достоинство ее поступи заставляло закоренелых противников власти – какой бы то ни было – невольно склонять головы в поклоне. Темные глаза принимали этот дар безучастно: немое сердце в груди не делило почтение на лесть и искренность. Беззвучные шаги женщины были размеренны, легки, но тяжесть прикосновения с лихвой это окупала. Небрежного жеста хватало, чтобы несчастные отдавали душу за разрешение следовать за новой госпожой, в свите которой уже насчитывались сотни безликих и безымянных – Смерть, сколько себя помнила, не любила путешествовать в одиночку. Четверка пересекла главную улицу от ворот до ворот, и притихший город долго смотрел ей вслед. В опустевших дверных проемах замелькали огни – жители не знали, кого найдут в молчании комнат, но оттягивать ожидание не было сил. Далеким эхом по долине прокатилось отчаяние, и преодолевшие холм путники переглянулись. Они – посланники Господа, вершители его воли. Они - рыцари крови, которой будет пролито еще немало.