Ключ поверни и полетели

      Я проснулась утром в понедельник из-за ора в моей голове, требующего чаю: горячего, побольше и сладкого. Я уже давно не пила сладкий чай.       Первой моей осознанной мыслью было то, что эти выходные были тем самым моментом, который ровным счетом не значит ничего в жизни. Нет, наоборот. В моей жизни он значит слишком много, но это только в моей. Помимо меня там два человека и семь миллиардов с лишним.       Ну раз уж это не имеет никакого значения, значит я имею право продолжать тихо ненавидеть. Хм… а я разве ненавидела?       Я проснулась полшестого, и спать мне больше не хотелось. Мне хотелось чаю и целоваться… Ладно, вру, я понятия не имела как это, поэтому хотелось только чаю. Сладкого и горячего. Я зажмурилась и подумала в чем заключается смысл жизни. Пришла к выводу, что он заключается в том, чтобы не думать о нем, и летающих в небе китах. О китах надо поговорить с кем-нибудь.       И я почему-то решила, что лучшим собеседником будет Маяковский. Мне просто хочется вплести его в свою жизнь. Будет страшно позорно, если кто-то об этом узнает.       Я умываюсь и иду на кухню, наливаю себе чаю. Весь дом спит. Они проснутся лишь через час. Это и к лучшему. Я всегда мечтала выйти на улицу, но мне не хотелось потом возвращаться и смотреть в глаза матери с немым вопросом: «Где ты была, какого хрена сбежала?» Самое забавное, что она думала, будто я сбегаю к мальчикам. Да, только к ним мне и сбегать. Точно. Нет, я никогда не сбегала в городе. Но загородный дом, именуемый деревней или дачей, кому как удобней, был и у меня. Вот там-то, мне кажется, я всегда была собой.       Вообще, за городом, в одиночестве, я всегда была собой. Это чистый воздух так на меня действовал, но я замечала, что мне, которая там, которая настоящая, требуется для полного счастья еще один человек: я всегда представляла его парнем, немного теплой одежды, чай и рассвет с закатом. Все. Я была бы счастливей всех на свете. Правда.       Но у меня не было никакого человека. Было все, кроме человека. А вообще-то человек был ключевым пунктом из того, что мне необходимо. Потому что разговаривать можно только с человеком, потому что только человек может осознанно отвечать.       Но с отсутствием кого-либо я смирилась. Поэтому я довольствовалась разговорами вслух с самой собой, будто я разговариваю с кем-то. Это безумно глупо. Может быть, странно? Впрочем, покажите мне человека, который не разговаривал с собой ни разу.       По утрам я сбегала встречать рассвет и встречала его. Мне нравилось, и я делала так все девяносто два дня уже как семь лет подряд. Ладно, как-то мне не удавалось сбегать, потому что я думала, что спать тоже надо. Потом мне пришла идея, будто «спать» это пустая трата времени, я эту идею поддержала и не пропустила ни одного рассвета.       Я не пропускаю рассветы и считаю ступеньки. При том меня не все устраивает, господи, что мне еще надо? Ах да…       Чтобы встречать рассветы, мне приходилось не спать всю ночь, потому что проснуться слишком рано я физически не могла. Я сова. А вот не спать всю ночь выходило отлично, и утром, когда я выбиралась из дома, свежая природа вокруг давала мне легкие пощечины, если кто понимает, о чем я, и я уже не хотела спать. Вот это мне и нравилось каждое утро. Все спали, а я жила. Время шло, и я жила все это время. Засыпала я часов в девять утра. Это если мне не давали супер-важных заданий, и я была обязана их выполнить. Тогда к вечеру меня тошнило, и я засыпала в девять вечера. Но такое бывало крайне редко, я обычно успевала вернуться домой, чтобы поспать.       Чай в кружке кончился, я налила еще и, поставив ее на стол, пошагала в комнату, тихо оделась, осмотрела уже светлое помещение. Рассвета не было видно из моих окон, но где-то за другими домами, я точно знала, вставало солнце, каждый день вставало, и это давало надежду.       Я вернулась на кухню и, уже сидя, попивала чай.       Люди только чай пьют, а в их душах совершается трагедия.       Сейчас, этим утром, с чаем в руке я поняла, что из себя представляю. Поняла, какой я являюсь, и что я совершенно не хочу скрывать себя настоящую, что необязательно жить так, как мне сказали, и я могу быть какой мне хочется. Не реветь по пустякам и думать об этом мире так, как хочу думать о нем.       Это придавало уверенности.       Час подходил к концу, и я слышала, как заиграл будильник в комнатах родителей и Олега.       А дальше все было довольно однообразно. Они встали, а я сказала, что решила выйти пораньше. Удивилась только мама. Папа сказал, что поспал бы на моем месте, а Олег выполз из комнаты и заполз обратно. Я его понимала.       Я вышла довольно рано, и на улицах было немного людей. В основном, гуляющие с собаками. Вот у кого утро начинается точно не с кофе, не с чая и даже не с будильника.       Я не торопилась идти в сторону школы и потому повернула в сторону парка - мне довольно близко, посмотрев на время, я с счастьем осознала, что у меня есть целый час с небольшим. Я еще успею прогуляться. Это действительно разнообразие.       Иду я беззаботно, и моя голова совершенно ни о чем не думает. Серьезно, там только свежий ветерок. Моя каждодневная юбка начинала надоедать даже мне, но в голове созревал план, как менять себя снаружи. Созревал он в любое время, но не сейчас, сейчас тишина и покой.       Я шагаю к повороту, закрываю глаза и врезаюсь в человека, который, по-моему, раздражен. Открываю глаза и слышу, как мой мозг, вспомнивший все матерные слова, закатил глаза. Я тоже безумно хочу их закатить, но вежливость — это всегда хорошо. — Малаева, ты, черт возьми, откуда взялась в такую рань? — он посмотрел на часы и убедился, что рань «такая». — И вам доброе утро, Владислав Максимович, — я придумываю хитрый план и добавляю: — Как прошли выходные? — зачем? А черт знает, просто. Он сначала недоумевающе смотрит на меня, а потом молча приобретает выражение лица а-ля «а ты вот не знаешь, да». Я усмехаюсь, а он не понимает почему. — Ах да… Точно. Вы любитель разбивать сердца маленьким и глупым… — шутить гейскую шутку или не шутить? — девочкам, — ладно, не шутить. — Я жду тебя в школе к восьми часам. Первый урок история, меня бесит ваше меняющееся расписание и… — я жду, что он добавит, будто какую-то фразу, которая относится лично ко мне и лично к нему, но он быстро отбрасывает эту идею, — не опаздывай, — завершает он, обходит меня и топает к подъезду рядом с моим. Подозрительно как-то… Но не сегодня!       Я продолжаю свой шелковый путь в парк и наблюдаю теплую погоду, голые деревья и легонький туман. Почти незаметный, я его только сейчас увидела, но это потому что плохо осматривалась. ***       В школе все снова скучно и весело одновременно. Лиза чуть-чуть опоздала на историю, поймала ее на этом, но она отвертелась, я даже знаю почему. Теперь она всегда сидит со мной, мне нравится. Самойлов помалкивал на первом уроке, молчал на перемене и обходил наc с Лизой стороной. Мы с ней на переменах разговаривали.       Мне показалось его поведение странным, и я спросила Сусликова, что случилось: — О, он влип, целиком и полностью! — со смехом ответил мне Никита Сусл… просто Никита.  — Куда влип? — вопросительно смотрю на него я, а он просто не знает, как бы по загадочнее ответить. Лиза стоит рядом и, нахмурившись, грозно смотрит на него. У Перышкиной взгляд тяжелый. — Ты отвечать будешь? — произносит блондинка, тот становится серьезнее и отвечает. — Вообще-то, девчонки, он убьет меня за то, что я вам все рассказал. Убьет меня за то, что об этом узнает Перышкина. Малой бы он еще простил… Короче, — она перебивает его. — Дело к ночи, быстрее давай! — он корчит ей рожу и продолжает. — Самойлов без памяти, без шанса на спасение или выздоровление влюбился в Лизу Перышкину! Официально заявляю, что со всеми потрохами сдал Кирилла Самойлова! Бог! Всевышний! Прости меня! — я улыбаюсь и смотрю на Лизу, а она ударяет себя по лбу и, кажется, краснеет. — Лиза, это же здорово! — произношу я, а она уже готова деться куда-нибудь подальше отсюда. — Ничего в этом хорошего, — грубо заявляет она, я не понимаю, что тут не так. — Это еще почему? — Потому что мы с Маяковским два сапога пара. Как он бы тебе испортил жизнь при удобном случае, так и я этому блондинчику испорчу. Надеюсь, Суслик соврал, — я пропускаю первое предложение мимо ушей, специально. Слышу только конец и все остальное. — Да ладно тебе. Хватит, ничего подобного. Ты хорошая. Он, между прочим, не ангел и не святоша. Еще тот гад. Так что еще хрен знает, кому тут сочувствовать надо, — она пожимает плечами и вновь приобретает напряженный вид. Звенит звонок. Сегодня уроков у Маяковского нет. Слава богу.       Мы идем на очередной и, вроде как, последний урок на сегодня. Собственно, Самойлов тихим шепотом ругался с Сусликовым. Это было забавно. Лиза усмехалась и, я точно говорю, краснела. Весь урок эта строгая и «много-в-жизни-повидавшая» особа водила ручкой на полях тетрадки, рисуя ураганы или водовороты, и усмехалась каждый раз, когда Кирилл запинался на ее имени.       Так и проходит жизнь. В пятом классе он был влюблен в меня, а я ему отказала, мы тогда поссорились очень крупно. Хотя мне это льстило. Но примерно через пару месяцев, в один прекрасный день он просто подошел ко мне и спросил домашку. Так, по-доброму. Впрочем, я все равно была уверена, что он подлый гад. А вот сейчас снова сомневаюсь. Кто тут гад, а кто хороший? Такая паутина, в которой запутаться — раз плюнуть. Ну я еще плевать не научилась.       Урок прошел быстро, и я с осознанием того, что, кажется, у меня есть друзья, Кирилл влюбился, Лиза, похоже, - тоже, и я нахожусь в непонятном вакууме по отношению к Маяковскому, вышла из кабинета. Но это волновало меня в последний момент, и я даже благодарила этот вакуум, потому что не хотела влюбляться в него, сближаться хоть каким способом, хотела я только одного: ненависти по отношению к мяте, изюму и белым, плотным, наглухо застегнутым рубашкам. Конечно, еще хотелось холодности к Маяковскому с моей стороны, но я была уверена, что у меня не получится. Хотя, хотелось очень.       Пора очищать голову, сваливать все в корзину, а мозг сдавать в химчистку. Промоют, прочистят, ничего не оставят и легче станет.       Хм, а что у всех шестнадцатилетних девчонок в голове? То же, что и у меня?       Я вышла на улицу, увидела солнце, и оно начинало припекать к моей темной голове. Я не брюнетка, но волосы все-таки темные. Вот Перышкиной да Самойлову хорошо. Меня снова озарило, я почувствовала, как сильно и невыносимо мне хочется тепла.       Весеннего и человеческого. Объятий и поцелуев, тепла. Впрочем, я живу так, как не живет никто и ничего из этого мне не светит. Единственные, кого я могу обнять - это семья, я думаю, Лиза тоже не будет против. Самойлов всегда шел обниматься первым, сейчас, скорее всего, ему хочется, чтобы его обнимала Лиза, а не я. А Сусликов человек веселый, умеющий плевать на все и наверняка опечаленный. Но мне-то откуда знать?       Я живу так, как не живет никто. Я слушаю странную музыку, мечтаю о другом и мысли у меня испорченные. Об этом надо подумать позже. Я хочу гулять с кем-нибудь. Но мне гулять не с кем. Ну, как это не с кем? Я могу погулять сама с собой. Это тоже весело.       Одиночество или свобода?       Или.       Я выхожу за пределы школы и иду в неизвестном направлении. Хотя, все эти места я проходила еще в седьмом классе. Так что я знаю, куда приду, но идти больше некуда. Я хочу туда, где нет никого, но хочу туда с кем-то. Я о многом мечтаю, но ничегошеньки не делаю для реализации своих выдумок.       Ветер дул будто сквозь меня, я его не замечала, мне было жарко, впрочем, волосы ерошились, и на том спасибо.       Сейчас мне показалось, что я хотела бы поговорить с кем-нибудь умным, не смеющимся над каждым словом, в нужные моменты серьезным и самостоятельным. Чтобы он понял меня. И я была уверена, что есть такие, кто бы меня понял, но найти их было сложно. Я задумывалась и с улыбкой представляла человека, которого хотела бы видеть рядом в качестве понимающего собеседника. Он брюнет и у него синие глаза. А еще…       Я запнулась, но не упала. Я запнулась о собственную мысль. Маяковский.       Я все-таки поняла, зачем мне нужен завтрашний день.       Я жду его урока.