Ключ поверни и полетели

      Три часа проходят незаметно, особенно когда ты сонный цветочек. А он ходит и читает всякие нотации, как колыбельные, отменно засыпается!       Директор заходит к нам по истечению четвертого урока и разговаривает с Маяковским. Точнее Маяковский с ним. — А кто с ними сидеть будет? — Добряков пожимает плечами и говорит: — Ну, я думаю, учитель геометрии или физики… — Позвольте мне, я… Я внимательнее, у меня точно никто не спишет, — вот это поворот! Я поднимаю голову, встревожено смотрю на них, но тревога быстро сменяется пофигизмом. Если ему очень хочется, почему нет… — Шутите? Владислав Максимович, вы же филолог, а у них олимпиада по вашему предмету. Нельзя, — он смотрит на меня, а Владислав Максимович нервно лезет в карман. Но, вижу, вспоминает, что тут директор, а при нем курить нельзя. — Никто же не узнает, — продолжает учитель.       Добряков приказывает мне встать, я повинуюсь, но глаза слипаются, поэтому я не поднимаю голову, чтобы он ничего не заподозрил. Хотя, наверное, заподозрил уже. — Так, писать ты идешь сейчас в кабинет химии. Там тебя встретит учитель, вот… — Маяковский его перебивает, быстрее ветра и моей мысли, хватает меня же под руку и быстро произносит: — Я провожу, — он утягивает меня за собой, выводит в коридор, и мы спешим к лестнице. Ноги заплетаются. Как только мы заходим за угол, он останавливается, проверяет, не идет ли за нами Марк Геннадьевич, и, опирая меня на стенку, произносит: — Катя, очни-и-ись! — я нехотя смотрю на него. — Катюша, давай, все же нормально было, ну чего ты, а? — как ребенку говорит он. А мне плевать, я все равно спать хочу. — Ты это из-за денег? Да? Прости уж, — я пожимаю плечами, отталкиваюсь от странного цвета опоры и иду к лестнице. Дальше. — Хэй, ну-ка стой, — недовольно бурчит он, за руку возвращает меня и продолжает: — Разумеется, из-за денег, зато, может быть тебе повезет, и пропьем их вместе, — он, наверное, шутит. — Ты знаешь, мне не хочется таким образом тратить твои сбережения. Да и тем более, тебе еще ничего не дали, а у меня сейчас олимпиада, — я ударяю себя по щеке, чтобы проснуться. — Хорошо-хорошо, если ты сейчас проснешься, войдешь в адекватное состояние, я тебя поцелую, — я на секунду вхожу в этот адекват*, удивленно смотрю на него, а он улыбается, засранец. — Нахал! Это не честно! И вообще, мне… все равно. У меня олимпиада, — я снова иду к лестнице, медленно… сонно… — Ах ты, негодная девчонка, ты хоть понимаешь, что это важно, хотя бы на пару тысяч, — он стремительно подхватывает меня на руки и за минуту поднимает на этаж выше.       Какой он теплый. — Может, снова дашь мне выпить? Или нет, наркоты, чтобы вставило. Или адреналина, хотя бы, — я пожимаю плечами. Усмехаюсь и продолжаю засыпать — сильная таблетка. — Я тебе сейчас дам! Кое-что другое, правда, но, думаю, не разочаруешься… — я раздумываю над тем, что бы он мог мне такое дать, но не понимаю и прибегаю к самому лучшему способу это узнать. — И что же ты мне такое дашь? — он почти смеется, опускает меня на пол и тащит за руку к кабинету. — Обсудим это, когда тебе исполнится восемнадцать, договорились? — я тут же понимаю и обзываю его извращенцем, а ему хоть бы что!       У кабинета никого нет, но внутри слышится чей-то голос, объясняющий, что надо делать на олимпиаде. Писать ее.       А мы не знали просто.       Брюнет заталкивает меня в кабинет, я чувствую приливающий стыд и отливающий сон… Маяковский входит тут же, следом, прижимается ко мне со спины. Я снова чувствую, что он теплый, тишина сохраняется минуты на две.       Это долго. — Здравствуйте, — нарушил Маяковский. Нет, не нарушил, он очень правильно начал. Только бы не испортил. — Добрый день, Владислав Максимович, мы тут олимпиаду пишем, ничего? — это учитель химии. Слышу. — Очень хорошо, я привел к вам Катерину Малаеву, она тоже тут должна ее писать, — быстро-быстро говорит он. Как будто ускоренная запись голоса по телевизору. Даже не сбился.       А еще мне нравится, что он называет меня Катерина. — Разумеется. Пусть она садится за парту, которую только хочет, а вас я попрошу выйти, — он продолжает стоять на месте, держит меня за плечи и тихо шепчет мне: — Садись за последнюю парту среднего ряда, — я слушаюсь и иду туда. Садясь за парту, я опираю голову на руки, а глаза сами закрываются. Что же за таблетку мне дала мама? Странная она какая-то. Надеюсь, не галлюциногенная.       Маяковский подходит к химику и что-то говорит. Они разговаривают тихо, спокойно и равномерно. Именно равномерно. Он красивый. Очень… Нет, не химик. Маяковский, разумеется. Химик тоже ничего, но он староват немного. Лет этак на тридцать пять. Если быть точной, то химику около шестидесяти.       У Владислава черные волосы. Чернее того кота, которого все не любят. Чернее ночного неба, что не освещает луна. Чернее моих мыслей осенью. И губы у него ровной линией, даже кривая усмешка получается у него ровной. Нос его тоже красивый. Я не знаю, какой он, прямой, наверное, но красивый. И глаза, глаза синие-синие. Взгляд у него не то что бы равнодушный, скорее стремящийся и усталый одновременно. Чувство, будто ему постоянно чего-то не хватает, и он столько всего в этом своем «не хватает» повидал.       Через несколько минут химик встревожено смотрит на меня, потом качает головой, будто соболезнует, и сам предлагает Маяковскому сесть со мной рядом. Интересно, чего этот красивый маньяк-насильник ему наговорил…       Мне дают листок с заданием. Ручку и черновик в виде разлинеенного листка. После химик договаривает свою недолгую речь и садится за учительский стол.       Честно сказать, кабинет химии был длинным и почти пустым. Все ученики сидели как-то на первых партах и в основном на первом и третьем рядах. Странно.       Средний ряд был заполнен до третьей парты.       Дети начали заинтересованно копаться в листках и заданиях. Я посмотрела на Владислава Максимовича и решила, что смотреть на него гораздо интересней, чем на задание.       Он опер рукой голову, а руку опер на стол. Получалось, будто бы он лежал на парте и смотрел на меня. Внимательно так следил. Видимо, ждал моих следующих действий. — Детка, не на меня смотри, а пиши, — я вздрогнула от того, что он сказал это чуть громче и неожиданней, чем я ждала. Тишина в кабинете стояла не гробовая, а как обычно в море. Или под водой.       Звуки были, но откуда и кто их издавал понималось не сразу. В моем случае, не понималось вообще.       Я открыла задание и, прочитав первое, улыбнулась. — Ты же знаешь, как решать, верно? — спросил учитель, тоже улыбаясь.       Глупец! Я улыбалась лишь потому, что задание было очень странное, непонятное и вообще хрень какая-то. Будто от этого нельзя улыбаться.       Киты в небе и то понятней говорят. — Понятия не имею, — ответила я, и он тут же посмотрел на меня своим взглядом. Очень странным своим взглядом. Точнее одним из самых странных и пугающих. Будто бы он придумывал способ, которым меня можно убить. Нет, разумеется, не придумывал, но все равно. Страшненько. — Дай сюда, — он выхватил листок и прочитал задание, усмехнулся и вернул на место. — Не решишь — не видать тебе золотой медали, я серьезно, это самое простое, — он выпрямился и пододвинулся ко мне. Я знаю, что именно прилило к моему лицу, это была кровь, разумеется, но, что именно прилило к животу, когда он, недовольно бурча, убирал мои волосы за ухо, весьма мягкими движениями, я не догадывалась.       Догадаюсь я позже, когда вернусь домой и случайно наткнусь на что-то похожее в интернете.       Позже это самое к животу прильет не раз, но зато я уже буду знать, чего ожидать. ***       Мы уже минут тридцать сидели, и я, кое-как приходя в себя, увлеченно решала, а он отдыхал на парте.       Он сам тихо и медленно рассказал мне, что наврал химику, для того чтобы ему разрешили тут со мной остаться. И все это ради денег, подчеркнул он. Я, конечно же, не верила, но начинала подозревать, что он не врет.       Нет, он, конечно же, врал. Все врут, и он врал. Он всегда делает это больше и лучше всех. Я еще не знала об этом наверняка, но тоже догадывалась.       Сидели мы тише воды, но он был высокий. Это меня чертовский отвлекало. С любого ракурса мне было его видно. Видно было волосы. Нос. Глаза. Уши. Подбородок. И все это чертовски странно отзывалось во мне. Было бы проще, если бы я его не видела, но я не могла его не видеть. Все из-за того, что он каждый раз меня чуть ли не целует и каждый раз бессовестно обрывает у самого-самого момента.       Ненавижу.       Месяц назад я и представить не могла, что буду ненавидеть человека за то, что он не может поцеловать меня.       Я все же собираю мысли в одну большую стопочку книг, которой закрываюсь в голове от Маяковского, и теперь мой взгляд сосредоточен лишь на задании. Да, так-то легче.       Он располагается еще удобнее. А я снова нехотя отвлекаюсь. Тут же пресекаю эту мысль и, выпрямляя спину, начинаю усердно думать и писать.       Наконец-то! Я ухожу в работу и уже не замечаю его действий. Всевышний смилостивился. Я верующая.       Химик произносит время до окончания урока, я начинаю нервничать и прикусываю губу. По привычке. Честно, это болючая привычка. Потому что сейчас я ее прикусываю, а через секунду прокушу и будет болеть. Ну да ладно. Сейчас важнее, чем потом.       Я прикусываю губу и сжимаю ее между зубов как можно сильнее, потому что не знаю, как правильно. Не замечаю Маяковского, который пристально смотрит на меня, продолжаю мучить нижнюю губу и думать над заданием. — Знала бы ты, как же сильно мужчин возбуждает, когда вы так делаете, — я таки прокусываю губу. Чувствую кровь и понимаю, что чиркнула ручкой где-то не там.       Медленно-медленно перевожу на него взгляд, а он довольно улыбается. Кровь снова приливает к щекам. К животу что-то. Снова. Тоже. Я чувствую стыд. Самый банальный и сильный стыд. А он улыбается.       Слава богу, ранка несильная. Не так долго заживать будет. — Ты… Владислав Максимович, — я что-то хочу ему ответить, а собрать все свое псевдовозмущение* в кучу не получается. — Помогите мне с заданием, — выдыхаю я. Он берет листок и ручку, начинает что-то писать, а я внимательно смотрю на него.       Хватит, это жутко раздражает. Я постоянно думаю о том, какой же он весь из себя! И, по сути, в этом моя вина. Но, черт возьми, он же не думает ни о чем таком. Вот это и обидно.       Сидишь себе мечтаешь о прекрасной жизни, а на самом деле все это не взаимно. И так всегда было. Кроме Самойлова. Самойлов сам по себе странный, так что это неудивительно. А Маяковский… Я не знаю, какой он. Он тоже странный, только исключительно. Исключительно странный. Таких, как он, не найти. И даже с его гадкой мятой и не менее гадким табаком, от него все равно прекрасно пахнет. Чем-то приятным… Хочется вдыхать снова и снова. Но это происходит только тогда, когда я о нем думаю…       Ах да…       Он вернул мне листок и вновь вернулся в изначальную позу.       Я снова начала на него отвлекаться… *** — Так, я сдаю, — с улыбкой и облегчением произнесла я. Маяковский обеспокоенно посмотрел на меня. — В смысле? Ты все проверила? — я встала, взяла листок и улыбнулась. — Думаю, все-таки что-нибудь неправильно, — я подошла к химику, положила работу на стол и, возвращаясь, добавила: — Наверное, все! — он тоже улыбнулся, но не сразу. Разумеется, я была уверена в том, что там все правильно. Я же как-никак медалистка… Фу, какое слово.       Моя сумка осталась в кабинете русского языка. Брюнет встал, подошел к учителю химии, что-то ему объяснил. Спокойно и тихо. Они пожали друг другу руки, и этот маньяк-насильник вернулся ко мне. — Я пошел в кабинет. Там все еще, кажется, твоя сумка, — он, наверное, хотел сказать, чтобы я ее забрала, но в дверях появился Марк Геннадьевич. — Но ты за ней попозже зайдешь, — договорил учитель. — Катя, ну что, написала? Сложно было? Мне сказали, что результаты будут через неделю. Ну, примерно. Может быть раньше, может быть позже. Но ориентировочно через неделю, — Маяковский незаметно ускользнул.       Засранец! А я тут стой, слушай лекции, которые очень Неувлекательные и Неинтересные. — Нет, было не сложно, — я, по-моему, соврала. — Жду не дождусь. Я думаю, что написала лучше всех, будьте спокойны, — он улыбнулся. И добавил: — Честно сказать, к нам собиралась наведаться директриса тридцать первой, ты ее помнишь? — он говорил мне это, значит, доверял больше. Льстило.       После той истории с его сыном, жена его… легла в больницу. Сошла с ума. Ладно, если кому-то кажется это странным, но мы все знали, что эта женщина до безумия любила своего мальчика и после того, что с ним случилось, сошла с ума. А вот умерла ли она там или все еще жива, я не знаю.       Не надеюсь ни на что.       И директор, как еще видный мужчина, все еще молод и горяч. А директриса тридцать первой школы, ровесница Добрякову, очень милая женщина, не сразу поладила с нашим директором. Вообще не поладила.       Однако полшколы уже через месяц поняли, что происходит. Да, любви все возрасты покорны, и это не я придумала.       Очень хорошо, что он не сошел с ума. Хотя человек он очень простой и с фамилией солидарен. И какие бы милые отношения у них там не были, тридцать первая школа наш вечный соперник. — Конечно, помню. Хорошая женщина, — он заулыбался еще шире. Боже, какие простые вещи делают людей счастливыми.       Что делает счастливым Маяковского?       Дальше разговор затянулся, и мы дошли до лестницы. Ему нужно было на два этажа ниже, а мне на один.       Он рассказал мне что-то еще, но важность эта информация составляла лишь для него. Однако я слушала.       Да, человека надо слушать, потому что вдруг ему больше некому рассказать. Честно, я думаю, он одинок. Но это так, мои догадки. Точнее, догадки моей пессимистичной стороны. — Ну, ладно, Катенька, тебе, наверное, домой пора. Иди, забирай сумку, — он указал на кабинет Маяковского, который я не заметила, я попрощалась, он пошел дальше, а я зашла внутрь. — О, неужели! Я уже заеб…долбался тебя тут ждать, — хм… он матерится? — Уж извините, Владислав Максимович, я разговаривала с директором, — он сидел на своем стуле, откинувшись на спинку.       Даже сейчас, когда он особенно не старался, он был красив. И это раздражало. Как рубашка, от которой пора избавится.       Я быстро скинула все вещи в рюкзак и поставив сумку на парту, села рядом. Тоже на парту.       Настала тишина. Тишина, которую даже нарушать не хотелось. Ни капельки. И молчала бы так с ним вместе. Хоть вечность. Можно чуть больше.       Я посмотрела на него, а он смотрел на меня. И это тоже было частью вечности, которую мы тут проживем и не вспомним потом.       Я выключила мозг. Я еще раз отчетливо сосредоточилась на Маяковском. На том, какой он есть. Сам по себе. Что обычно делает, как говорит и что. И все-таки это было обыкновенными холодными цветочками по сравнению с его возможностью и, как я вижу, нежеланием целовать меня.       Желание, чтобы он целовал меня, видимо, только у меня.       Я снова загорелась что-то сказать, но говорить нечего.       Я снова приняла решение, что сделать будет куда действеннее, чем сказать. Особенно, когда нечего говорить.       Я слезаю с парты, а он выпрямляется, потому что видит, что я к нему иду. Я даже не утруждаю себя, чтобы подумать, будет ли это адекватным поступком или нет. — Молчание не оправдано, — произносит он, а я подхожу к нему ближе обычного. Хотя, обычно, когда мы оказываемся рядом, мы все равно близко. Что значит «молчание не оправдано»?       Когда происходит что-то важное, я всегда смотрю ему в глаза, потому что думаю, будто если отведу, то проиграю. Он, наверное, считает это жуткой глупостью.       Но в глаза он мне тоже смотрит.       Я вижу, как он медленно и аккуратно осматривает мое лицо, старается найти за что бы зацепится.       Он сидит прямо, но по-удобному расставив ноги. Я встаю между, упираюсь коленями в стул, и он берет обе мои руки.       Что тут происходит? Думаю, даже он не знает.       Я не долго думаю и, вспомнив, что он мне говорил, прикусываю губу. Стараюсь сделать это как можно медленнее и сладостнее. Не знаю, получается ли, но он усмехается и, чуть подавшись ко мне, закидывая мои руки себе на плечи, наконец-то целует меня! Я закрываю глаза. И он тоже.       Целует медленно, сладко, вязко так же, как я хотела прикусить губу. Немного грубо и разрывно*. Отдельными поцелуями. Снова и снова. Его дыхание такое горячее. Я, кажется, начинаю понимать, что значит «бабочки в животе». Его губы такие, как я и думала, сладкие, мягкие… Это называется французский поцелуй. У меня сносит крышу.       Он встает с места, не прекращая целовать меня, уже глубже, дольше. Обнимает, и с его ростом ему приходится наклоняться. Я чувствую, как его язык проникает в мой рот.       Мои руки соскальзывают с его плеч и остаются где-то между ним и мной.       Я отвечаю. Никогда не целовалась, но более чем много раз представляла, как это делается. Поэтому, мне кажется, я с первого раза попала в яблочко.       Влад заканчивает сладкое действо, прижимает меня к себе и, тяжело дыша, смотрит в бесконечное пространство позади меня. Сейчас оно действительно бесконечно. — Знала бы ты, как я не хотел этого делать. И все равно сделал. Ненавижу обещать себе и сдаваться при первой же возможности, — он говорит шепотом. А у меня в голове лишь одна-единственная мысль. Мысль о том, что я хочу еще и не хочу, чтобы он отпускал меня. — Спасибо, — так же шепчу я, он еще сильнее сжимает меня в объятиях, и я почти летаю. Он повернул в моем сердце ключ.