Ключ поверни и полетели

      Один день проносился со скоростью метеора, а другой тянулся как безвкусная жвачка. Этим, наверное, и отличались школьные будни от обычных бездельных дней. Я прилагала усилия для сдачи экзаменов, Добряков ходил по всем выпускным классам и говорил, что держит все под контролем. Будем считать, что это действительно так.       Безфамильная отныне бросала на меня взгляды, полные то гнева, то злобы. Даже скорее презрения. Она не смотрела с обыкновенной ненавистью, как бы сделал любой другой. Она смотрела на меня с надменным величием, будто считая себя на целых семьдесят семь голов выше других. В частности, меня. Это одновременно забавляло и настораживало. Но к каким-либо действиям она не прибегала, а точнее я не замечала ее действий.       Школа у нас, как у всех. Она не слишком большая, поэтому заблудиться в ней трудно, но дезориентироваться в пространстве — легко! Я, конечно, не смогла бы там потеряться, даже если бы сильно захотела.       Я в очередной раз шагала по коридору третьего этажа. В школе уже было холодно, а отоплением и не пахло. Шарф на шее помогал мало, но так я хотя бы чувствовала себя модной.       Я шла к Маяковскому по поводу очередного занятия литературой. Он старался подготовить меня к экзамену, хотя сам мало что помнил из программы. Директор был заинтересован в моем поступлении и неким образом содействовал Владу. У нас что-то да получалось.       Я шла в приподнятом настроении, ведь литература не может не радовать, а когда ты посвящаешь этому занятию большую часть своего времени (почти всю), то ты априори становишься счастливым. Если ты, конечно, не физик. И не химик. И вообще, лучше быть гуманитарием, чтобы сдать литературу…       Мысль моя летела впереди меня, и к кабинету я подходила крайне воздушной и вдохновленной. Настроение ни разу не подвело меня за все это время. Я приоткрыла дверь, но заметила, что внутри есть кто-то кроме Влада, и тут же прикрыла ее обратно. Мне показалось, что действие мое было странным. Кого я могу бояться в своей школе?       Я снова приоткрыла ее и заглянула, чтобы посмотреть кто там.       И это был не учитель.       Безфамильная стояла спиной к двери, лицом — к Маяковскому. Маяковский сидел. Сама их встреча не производила на меня положительного впечатления. Я прислушалась, но ничего страшного для себя или странного в общем не услышала. Она по-прежнему с ним любезничала, называла его, как и положено, Владислав Максимович. Вела себя мило и покорно. Я спокойно зашла внутрь, немного кашлянула, положила учебник и тетрадь на парту и тихо поздоровалась с Владом.       Ева снова кинула на меня грозный взгляд. Но он тут же перерос в безразличие, и она повернула голову к учителю. Наверняка, сейчас я мало ее волновала. — Ты не могла бы выйти, пока я разговариваю с Владиславом Максимовичем на… интимную тему? — она произнесла это с таким важным видом, что я едва сдержала хохот. Интересно, о чем же таком «интимном» они могут разговаривать… — Не думаю, что помешаю вам, — отозвалась я.       Она начала сверлить меня взглядом.       Влад тоже странно посмотрел на меня и тихо и коротко сказал: — Выйди, пожалуйста. Буквально пару минут.       Хотелось бы найти в его взгляде или голосе виноватые нотки, но нет! Ничего подобного. Девушка победно, но едва заметно улыбнулась и взглядом указала на дверь. Я молча вышла.       Гнев считается грехом? Мне внезапно и очень сильно захотелось убить кого-нибудь. Это тут же прошло, но ощущение было реалистичным. Он действительно выгнал меня! Попросил выйти, то есть я, его девушка, чего-то не должна знать, по его мнению?! Что они могут обсуждать такого? А впрочем, меня это волнует? Я спрошу у него. Она ведь тоже его ученица, может, она разговаривает с ним по поводу пройденной темы по какому-то из предметов и боится, что я буду смеяться над ее незнанием? Вряд ли таких, как она, волнует чье-то мнение. Она скорее предложит ему денег, чем согласится выучить что-то. Хотя, опять же, откуда я могу знать это точно? Я даже не разговаривала с ней. Может быть, она гений в обложке кокетки. Через пару минут Безфамильная вышла из кабинета с болезненно прямой спиной, поднятой головой и в подавленном состоянии. Она не взглянула на меня, лишь прошла мимо. Я тут же влетела в кабинет и остановилась только у своей парты. — Что это было? — Я не хотел бы тебе рассказывать, — скомканно говорит он и достает знакомую мне папку с материалами для экзамена. — У меня есть повод ревновать тебя? — иронично говорю я, жду, что он улыбнется, но нет. Видимо, повод есть.       Он молчит. — Влад? — Она сказала, что влюблена в меня. Что я должен сделать в такой ситуации? Я объяснил ей, почему это неправильно, объяснил, что она не может даже надеяться хоть на что-то, потому что такие отношения с ученицами… абсурд! — взволнованно произнес он.       На фоне наших отношений звучало комично. — Маяковский, я, если что, в одиннадцатом классе и под твоим руководством. Как тебе такой расклад? — он смотрит на меня, потом хмурится и строго говорит: — Ну хорошо, ты предпочла бы, чтобы я сказал ей примерно так: «Да, Ева, я частенько это практикую, поэтому сегодня в шесть»? — Я не об этом. Просто ты так возмущаешься, что она предлагает тебе абсурдные вещи, а сам по сути не лучше. — Знаешь, что, Малаева, ты — другое дело. Она, во-первых, не такая простая, как ты, во-вторых, ее отец — какая-то шишка, а это означает, что ее привычки, повадки и манера оставляют желать лучшего. Ну, а может, я просто погряз в стереотипах. А в-третьих, ты сестра моего лучшего друга — мы обязаны были встретиться. С ней же судьба меня ни к чему не обязывала.       Он победно улыбнулся, мол, я бы нашел как выкрутиться. — Да, конечно, но я не думаю, что она так просто отстанет от тебя, а насчет ее манер… она довольно вежлива с тобой. Если бы я была на твоем месте, я бы кольнулась на ее вежливость.       Он закатил глаза. Это выглядело довольно правдоподобно, поэтому я практически уверена, что достала его расспросами.  — Поговорим о чем-нибудь другом?       Я тут же постаралась уйти от темы. — Да. Мы пропустили полгода наших отношений. Мило, неправда ли? — я добродушно рассмеялась. — Вот черт. Я совсем забыл, прости. Надо подарить тебе что-нибудь, — он тоже улыбнулся, но в дверь настолько неожиданно постучали, что я успела пару раз помолиться богу и двадцать раз прокрутить в голове, что из нашего разговора было услышано и что они могут использовать как компромат.       Дверь приоткрылась, и в кабинет вошла Безфамильная. — Владислав Максимович, извините, а можно я буду ходить на дополнительные вместе с Катей? — виновато произнесла она и даже не забыла улыбнуться.       А что если она все это время стояла за дверью и слушала, как мы разговариваем? Что если теперь она все знает? И слышала, что Влад говорил о ней? И она назвала меня по имени? Отвратительно. Мое замечательное имя побывало в ее противном рту. Ох.       Я наблюдала за ситуацией в классе: Маяковский молчал, удивленно и даже растерянно смотрел на нее. Не удивлюсь, если он думал о том же, о чем и я. Ева терпеливо ждала ответа с самым невинным выражением лица.       Нет, честное слово, я бы повелась на нее, будь я Маяковским! Она настолько правдоподобно выкаблучивается, что заподозрить ее в чем-то было бы невозможно. Она была аккуратна в выражениях с учителями, в действиях и даже, черт бы их побрал, в эмоциях! — А ты разве сдаешь литературу? Катя ходит на дополнительные по литературе. Для русского языка дополнительные часы входят в уроки. — Да, я долго думала и решила, что тоже буду сдавать этот предмет.       Маяковский мельком взглянул на меня, но разве он имел право отказать? Имел! Официально ему и на литературу не давали дополнительных часов. Но разве он мог оставить неопытную меня?       Он снова помолчал и решил расстроить ее тем, что дополнительные крайне нерегулярны, что это только его инициатива, и он занимается со мной очень редко и тратит на это минимум времени. Ее это не пугало.       Вот настойчивости у нее было с лихвой, и ее она не стеснялась показывать.       Так Безфамильная попала на дополнительные занятия по литературе и в наши жизни. Она нередко раздражала меня, потому что знала ответы на некоторые вопросы, отвечала быстрее, громче и четче меня. Говорила крайне складно, и придраться вообще-то было сложно. Влад все равно придирался, а после дополнительных успокаивал меня, что я лучше нее. Это мало помогало.       Дело было не в том, что я лучше, а в том, что она пыталась занять собой все пространство, переманить на себя его внимание и совершенно не давала мне спокойно заниматься литературой. Она при любой удобной возможности пыталась разговорить Маяковского, и первое время у нее ничего не получалось. Она прощупывала почву? Так можно выразиться? Ее сущность, которая не нравилась мне целиком и полностью, так же не нравилась и Владу.       Мы ходили на уроки, она иногда даже разговаривала со мной, но это были мало приятные диалоги.       Октябрь проходил, и к двенадцатому ноября я внезапно обнаружила чудесную вещь… Чудесную не с моей стороны.       Она была бы прекрасным собеседником мне, потому что знала немало, могла научить меня чему-нибудь, потому что была лучше в плане интеллектуальном. Поэтому у нее хватило мозгов запасть именно на Маяковского.       Хоть мы с ней и не разговаривали практически, негласный конфликт у нас длился вечно и именовался холодной войной. Мы кидали друг в друга острые и ядовитые взгляды. Она поддерживала своими смешками разговоры, где кто-то пытался меня опустить, я молчала в ответ, надеясь, что показываю все свою гордую неприступность. Мало кто пытался меня опустить. Позже она поняла, что это так не работает и начала походить на идеальную ученицу. И дело не в том, что она пыталась занять мое место… она делала это! Она делала это и думала, что мне от этого хуже. Я, привыкшая быть на месте негласного лидера класса, едва ли хотела ее туда пускать. Но она рвалась и вырывалась. Она внезапно понравилась всем учителям, внезапно стала волонтером, любимицей библиотекарши, даже Добряков и тот однажды обмолвился, что в одиннадцатом классе есть ДВЕ хорошие ученицы.       И забыл упомянуть, что одна из них определенно не терпит конкурентов. ***       В очередной раз я шла по исхоженному, немного любимому коридору к кабинету литературы. Дверь была распахнута, и когда я подходила, то видела, что внутри горел свет, на доске было что-то написано, а стопки тетрадей на учительском столе косо стояли рядами.       Едва переступив порог, я заметила в дальнем конце класса Маяковского, который поливал единственной полуживой цветок на подоконнике, и Еву, которая стояла рядом с ним, поддерживая дохлые, но длинные ветки этого цветка. Они мило беседовали о чем-то, и он не хмурился, не пытался избавиться от ее компании. По-моему, цветок и тот дохнет от ее присутствия, а Маяковский — нет.       Они явно не сразу меня обнаружили. Их беседа была тихой и увлекательной. Они пару раз вместе рассмеялись. Влад поставил лейку на шкаф, полюбезничал с этой девчонкой, пропустив ее вперед из вежливости, разумеется. И они пошли к первым партам. Когда они подходили к столу, он что-то ей говорил, она смущенно улыбалась, кокетливо заправляла за ухо несуществующую прядь.       О чем они говорили, я не слышала. Точнее, слушать не хотела. Мне бы хотелось бросить все к чертям собачьим и, сдав все экзамены уже сегодня, поступить куда-нибудь, сменить род деятельности. Сменить круг общения. И это, наверное, был первый раз, когда мне действительно захотелось разорвать всякий контакт с Маяковским, когда он сам напоминал мне предателя.       Он все еще не видел меня, был весьма увлечен беседой, а вот она видела. И, когда они совсем подошли к столу, она поблагодарила его, осторожно поцеловав в щеку и тут же развернувшись к своей сумке. — Спасибо еще раз, Владислав Максимович, до встречи, благодарю за урок! — радостно пробормотала она и, задев меня плечом, вылетела из кабинета.       Ох, вот тут можно было бы разреветься! Расплакаться и потонуть в соплях! Но это слишком просто для нашей горделивой и свободолюбивой натуры. Мы и не с такими расправлялись.       Я, наконец, попалась ему на глаза. — Катя, привет, давно ты тут стоишь? — спросил он немного растерянно. — Часа полтора, — сухо утрировала я. — Знаешь, я только что наблюдала прекраснейшую сцену. Она такая очаровательная собеседница, неправда ли? — наверное, перебарщивая с ядом, произнесла я. — Кать, перестань. Мы просто поговорили. Мы разговаривали об учебе. Ей было чем поделиться со мной, а мне было что рассказать ей. Она моя ученица, такая же, как ты.       Наверное, тут была его ошибка… или моя ошибка. Точка невозврата. Ноль. — Такая же, как я? Мило… Что ж, я рада, что теперь ты нашел себе достойную собеседницу, — он дернулся ко мне, но свое «до свидания» я сказала раньше, чем он успел что-то предпринять.       В коридоре внезапно стало холодно. Руки замерзли. В животе неприятно кололо от злости. Я чувствовала, насколько терпеть не могу ссориться, что мне с этим теперь жить, пока мы не помиримся, или не жить вообще.       Он догнал меня в коридоре, развернул и не поцеловал. Хотя я все еще не ведусь на такие трюки. Это бы не сработало. — Послушай меня. Все хорошо. Если ты хочешь, я не буду с ней разговаривать ни о чем, кроме уроков. Хочешь, я… — Оставь при себе. Ты мне не ручная собачка, чтобы я запрещала тебе общаться с кем-то. Общайся, если хочешь. А сейчас отпусти, мне надо домой.       И он отпустил.       Нет, глупо винить человека за то, что он разговаривал с кем-то, неугодным тебе. Но справедливо ли винить его за то, что «отпустил»? Я сама попросила его об этом. Мы молча стояли в коридоре. В коридоре, который теперь казался таким темным и гнетущим, пустым, мерзким, почти черным. Коридором, от которого меня теперь вечно будет тошнить. Влад смотрел мне в глаза, пытался смотреть в них. — Я не хочу, чтобы ты расстраивалась из-за этого. Я знаю, что вы не ладите. Но она… — и он снова замолчал. — Я не хочу говорить о ней. Мне все равно, — вранье у меня выходило скверно каждый раз, когда я думала о том, что вру сейчас. — Не уходи тогда.       Голова закружилась. Я отошла к стене, облокотилась на нее, но все мои мнимые недомогания быстро прошли. Я чувствовала что-то ободряющее в его словах. Что-то, что действительно могло заставить меня остаться. Но сейчас он, весь и полностью, был похож на идиота, которого дурит какая-то мимо проходящая мерзавка, а он этого не понимает. И вообще ничего не понимает. Он казался мне тем, кто рад бы был обмануться, а тут такой случай… И я бы еще долго могла высказывать себе все, что думаю об этом, но стоит ли тратить свои силы именно на это? Можно подумать, я что-то изменю. Изменю…       Я пришла в себя, глубоко вздохнула, будто только что была в невероятном мучении, беспокойстве. Он смотрел на меня, надеясь и ожидая. — До завтра, не сиди тут долго, проведем урок как-нибудь в другой раз, — размеренно сказала я и, ободряюще потрогав его руку, пошла к выходу.       И вышла из школы.       Бесконечный круговорот мыслей вертелся у меня под носом, и я в неком беспокойстве шагала по улице. Расстраиваться совершенно не хотелось, но гордость моя не знает границ. Мне все же кажется, что я люблю его и то, что эта Ева пытается переключить его внимание на себя, раздражает. А если не думать о том, что кто-то хочет добиться чьего-то расположения? Что-то изменится?       Я глубоко вздохнула, на улице было немного холодно. Голова снова решила убежать без меня, и я вроде бы немного пошатнулась. Но потом взяла себя в руки и донесла до дома. Это было не так сложно. Больше я старалась не думать ни о чем (выходило скверно).       А на следующее утро оказалось, что у меня температура 38,2 градуса по Цельсию, жутко кружиться голова и я бы рада умереть.