Точка бифуркации

Никто не сходит с ума за один день, но у Хары было больше пяти тысяч двадцатичетырёхчасовых циклов на это. Он знает Ханамию почти всю свою жизнь. Но глядя, как он играет — любуется им, словно видит впервые. — Паук и шелкопряд, — с улыбкой роняет Имаёши, вместе с Харой встречая Ханамию у нижних рядов крохотной школьной трибуны после первого матча с Сейрин. Ханамия почти светится, и Хара протягивает ему бутылку воды, игнорируя продолжающего говорить Имаёши. — Паук и шелкопряд, вы не могли бы стать друзьями, не будучи ими всю жизнь. По лицу Ханамии пробегает тень, и он рывком откручивает крышку, чтобы сделать несколько жадных быстрых глотков. Струйки воды бегут от уголков губ к шее, когда он запрокидывает голову. Имаёши смотрит на его кадык. На Хару даже не оглядывается — всё, что он мог узнать, он уже узнал. — Дело не в том, что вы плохо скрываетесь или чем-то выдали себя. Только в том, что людей, которые одинаково двигаются, улыбаются, думают, говорят, — он коротко и быстро щёлкает пальцами, подбирая слова: щёлк, щёлк, щёлк, — видно всегда, — молчание. — Если знаешь, куда смотреть. Ханамия глядит зло, но гримаса ярости тут же вновь сменяется улыбкой, на этот раз робкой и заискивающей. Да он даже не пытается сделать вид, что не издевается: — И что ты хочешь за молчание? — Умоляю тебя, Ханамия, — взгляд Имаёши становится жёстким, он поворачивает голову к Харе. Хара на миг ощущает себя мотыльком, в крылья которого входят иглы, но наваждение проходит, стоит только повести плечами. — Не делай вид, что козырь в рукаве — твоя страшная тайна, не пускай мне пыль в глаза. Теперь Ханамия улыбается вполне искренне, насколько это слово вообще применимо к нему. — А вот о том, что вы делите постель, я, пожалуй, промолчу бесплатно. Имаёши резко разворачивается и удаляется, чеканя шаг, оставляя Ханамию бесноваться, а Хару — ухмыляться ему вслед.

***

Хара скользит ладонью, обхватывая и сжимая оба члена, пока Ханамия смутно выдыхает, двигая бёдрами вперёд, неосознанно, почти инстинктивно. Сизая чёлка растрепалась, открыв глаза, и он смотрит в них из-под прикрытых век. Хара проводит большим пальцем по головке, ведёт вниз, смешивая их смазку, смеётся тихо, отчего Ханамию прошивает дрожью, как лёгким разрядом тока. Голос Хары сломался совсем недавно, поздно для такого рослого парня, и оттого до сих пор кажется непривычным. Хотя — точно не кажется чужим. Ханамия скользит кончиками пальцев по напряжённому прессу, кладёт свою руку поверх горячей ладони и сжимает ещё сильнее. Хара тихо стонет и запрокидывает голову, зажмуривая глаза. Он оставляет их закрытыми, но слышит всё превосходно и представить может в мельчайших подробностях: вот Ханамия приподнимается, и рефлексы подстёгивают впиться пальцами в его бёдра, удержать, усадить обратно, но щелчок крышки смазки, застывшее мгновение, влажный звук — и остаётся только один рефлекс. Ханамия растягивает себя торопливо, по свежим следам, и Хара будто видит сквозь веки: тяжело вздымающаяся грудь, подрагивающий член с проступающими прозрачными каплями на потемневшей головке, приоткрытые бледные губы. У него такой развратный рот, и Хара не может понять, больше хочет сейчас трахать или целовать его, но Ханамия, о, Ханамия знает его не хуже, чем он сам. Иногда лучше. Безусловно. Так что распахивая глаза он смотрит в его — смеющиеся — и чувствует влажное дыхание на своих высохших губах. Развратно он не только выглядит, целуется тоже, как будто они учились не вместе, не друг на друге. Наверное, это талант, наверное, талантливый человек талантлив во всём, думает Хара. Не разрывая поцелуй, Ханамия обхватывает скользкими пальцами его уже почти болезненно стоящий член и направляет в себя. Харе особых приглашений никогда не требовалось, так что он упирается пятками в жёсткую постель и подкидывает бёдра, входя сразу на всю длину, заставляя Ханамию покачнуться, почти роняя себе на грудь. Поначалу каждый толчок отдаётся болью, но вот уже Ханамия опускает ладони на покрытые испариной плечи, подаётся навстречу, насаживается сам чудовищно откровенно, пугающе искренне получая всё, что хочет. Всё, что ему хотят дать. Целуются они жадно и агрессивно, будто желают сожрать друг друга живьём, и когда Ханамия действительно прокусывает его губу до крови, Хара скользит ладонью между их склеивающихся потом животов и медленно, уверенно проводит пальцами от головки к самому основанию, заставляя Ханамию глухо вскрикнуть, упиваясь этим звуком, глотая его, слизывая с зубов, догоняя за пару особенно грубых рывков.

***

— Думаешь, до него уже дошло, что тебе плевать, узнает ли что-то команда? Ханамия, не открывая глаз, фыркает в плечо Хары. Гладкие чёрные пряди лежат на подушке поверх его сизых волос, будто уголь, брошенный в кучу золы. Будто порох, рассыпанный поверх пепла. — Я даже не думаю, что он купился. Это же Имаёши. Думаю, он знает даже, что состав команды изменится уже к концу года. — Тогда что это было? Ханамия вытягивается всем телом, прижимаясь теснее к горячему боку, втягивая носом знакомый запах мяты. Детская, неизжитая привычка. У него самого таких почти не осталось, разве что отучить показывать язык, веселясь, его не смогли ни семья, ни хорошая школа. Наверное, потому что Хара ни от чего его отучать не пытался. Он облизывает губы, задевая гладкую кожу на плече: — Социальные игры. Не обращай внимания. — А, — Хара надувает пузырь и хлопает им. — Ну раз социальные игры... — То что? — черноволосая макушка мигом взвивается вверх, и Ханамия цепко осматривает чужое лицо, пока Хара собирает зубами и языком жвачку с губ. — То замом капитана я не буду, меня твой Имаёши раздражает. Макушка падает обратно. — Хара Казуя и очевидные суждения. Обожаю. Он тихо смеётся: — Кто-то должен, иначе мы совсем перестанем разговаривать. — Концепция вербального общения переоценена, — бормочет разморенный теплом и ленью выходного дня Ханамия, проваливаясь в сон.

***

Никаких общих шуток, никаких следов и указаний на старую дружбу, никакой демонстрации. Демонстрация — для идиотов, Хара просто есть, и Ханамия просто есть. Невозможно заметить отношения, построенные вне системы, существующие задолго до её появления. Ханамия и Хара — это некий незыблемый, неназываемый закон, безусловный, и оттого на первый взгляд не существующий. «После нашей победы придёт конец вашей лицемерной игре в дружбу», — роняет Ханамия, глядя искоса на Куроко, и даже если он ошибётся в исходе, он не промахивается в словах. Он знает, о чём говорит, в конце концов. У него есть то, что не касается игры, команды, паутины. У Сейрин ничего такого нет, и потому они бедны. Имаёши улыбается, глядя с трибун в широкую спину Хары, видя между ними чистый, абсолютно выхолощенный мир. Неважно, проигрыш или победа, у их врагов останутся лишь мусор и прах, и страх, заскорузлый, иррациональный страх наполненного перед пустым. Там, где закон существует дольше, чем зритель, о его существовании не подозревают. Имаёши откидывается на спинку кресла и смеётся под непонимающим взглядом Сакурая. Хара оглядывается, и хотя глаза его не видны, Имаёши кажется, что он безошибочно смотрит прямо на него. Да, верно, вторым после Ханамии считается Сето, но суть в том, что Хара никогда не мог бы быть вторым, лишь равным. Ему не нужна тень капитана, чтобы прятаться, безусловному злу не нужно зло демонстративное. А Хара, Хара безусловен. Его даже сложно назвать злом, как сложно назвать им смерть. Он просто есть. И всегда был.