Накажи меня!

Эрвин уже почти засыпал, когда одеяло рядом зашуршало, и из-под него высунулась встрёпанная светлая макушка. — Мне тут одна такая мысль в голову пришла... Сглотнув, Эрвин решительно заявил: — И думать забудь, Армин. Я запрещаю. — Но ты меня даже не выслушал! — обиделся тот и начал выбираться из постели. Эрвин вздохнул, обхватил своего юного любовника за талию и, притянув его обратно, немного сдал позиции: — До утра запрещаю. А утром, на свежую голову, я тебя выслушаю. Не хочу, чтобы вышло, как в прошлый раз. Тогда Эрвин, подумав, что Армин плохого не предложит, не стал вдаваться в подробности — и так забот полон рот, чтоб ещё одной голову забивать. Хотя когда Армин сказал, что ему потребуется помощь Ханджи, определённо, стоило забеспокоиться. Но, если подумать, та звание майора не за красивые глаза носила, значит, должна была что-то соображать. После того, как пришлось заново отстраивать взорвавшийся к чёртовой матери склад и заказывать новые УПМ на всю разведку, Эрвин в уме Ханджи крепко усомнился, равно как и в хороших намерениях Армина. Слабым утешением служил только тот факт, что при взрыве чудом никого не убило и даже не покалечило. Но если посмотреть с другой стороны, в противном случае можно было бы хоть расходы на пайки сократить, а так разведка оказалась в глубокой финансовой заднице. Позапрошлый раз, если вдуматься, был не лучше. Тогда Армину приспичило подтянуть боевые навыки, а поскольку у Эрвина вечно времени не хватало, пришлось просить Ривая. Каким образом они умудрились чуть не убиться, Эрвин даже не рискнул уточнять: во-первых, Армин сам не понял, во-вторых, на физиономии Ривая застыло столь зверское выражение, что тут любому подходить было бы страшно, командору в том числе, в-третьих, исключение из предыдущего пункта и так нашлось. Эрен, кто же ещё. Прилетел в лазарет на всех парах, поднял хай до небес и в довершение всего вознамерился набить своему лучшему другу морду... а попало Эрвину. Разумеется, нечаянно, потому как Армин не придумал ничего лучше, чем попытаться за него спрятаться. Словом, ещё какое-то время в лазарете было весело и тесно, а Ривай едва не пострадал вторично, но в конце концов всё обошлось. «Но, — мрачно думал Эрвин, — это до поры до времени. А мне уже, чёрт подери, скоро тридцать восемь, и я слишком стар для всего это дерьма. Были бы деньги — послал бы всё к титаньей бабушке, купил бы домик с садом и выращивал бы груши, ей-богу! Только нынче даже на командорское жалование особо не разгуляешься, так что деваться некуда...» — Ну не беспокойся ты так! — Армин ласково, как котёнок, потёрся щекой о плечо Эрвина. — Никаких новых изобретений и тому подобного. Это неприличная мысль. — Хочешь сказать, тебе четырёх раз подряд не хватило? И утреннего разврата в кладовке? Поверь, извращенец ты маленький, если Ривай узнает об альтернативных способах использования своей любимой швабры, даже мне с моим командорским званием не поздоровится, а уж о тебе и вовсе молчу. Говорят, те, кто заводит молодых любовников, и сами молодеют — хотя бы душой. Эрвин мог с уверенностью заявить, что эти счастливые (впрочем, зависит от точки зрения) люди рискуют в первую очередь затрахаться — в самом что ни на есть пошлом смысле этого слова. В общем, ничего удивительного в необходимости проявлять изобретательность не было: Армин — мальчик молоденький и, как оказалось, весьма темпераментный, а Эрвину, простите, сколько? Вот-вот. Да и работа у него нервная. — Не угадал! — Армин захихикал. Эрвин помрачнел и предупредил: — На голове больше стоять не буду, даже не проси, я и так чуть шею не свернул. Можно подумать, ты меня убить хочешь! — Скажешь тоже! — надулся Армин. — Я просто хотел попросить, чтобы в следующий раз ты меня хорошенько отшлёпал, а потом трахнул так, чтобы аж искры из глаз посыпались. — Искры из глаз и другим способом можно добыть, — проворчал Эрвин. — Так что давай как-нибудь без этого. У меня, знаешь ли, нет наклонностей, при которых получают удовольствие от подобных вещей. — Зато у меня есть! Тебе жалко, что ли? Сделаешь мне приятное, — Армин крепче обнял Эрвина, прижался всем телом, поцеловал в уголок рта. Выражение лица у него при этом было настолько невинным и трогательным, что Эрвин невольно дрогнул — ну как такому отказать? Но и причинять боль не хотелось. Конечно, Эрвин мог во время секса иногда шлёпнуть Армина по маленькой соблазнительной заднице, но легонько, в шутку. Сейчас же Армин пожелал, чтобы ему сделали по-настоящему больно. Недовольный молчанием Эрвина, он заёрзал, шепнув тому на ухо: — Пожалуйста, я действительно этого хочу. — Ох, приспичило же тебе... — Ну давай хотя бы разок попробуем и, если тебе совсем не понравится меня шлёпать, больше не будем, — Армин сделал такие умоляющие глаза, что Эрвин почти сдался. — Прямо сейчас никаких сомнительных экспериментов затевать не будем, — строго заявил он, — а вообще... я подумаю. Армин довольно улыбнулся, уверенный, что позже его уговоры увенчаются успехом, посопел немного, устраиваясь удобнее, и в конце концов заснул у Эрвина на плече. Тот немного полюбовался своим мальчиком и усмехнулся: Армин выглядел, как ангел, но за этой очаровательной внешностью скрывалась маленькая хитрая бестия, привыкшая получать своё. К счастью, хотел Армин не так уж много: всего лишь занять уютное местечко в постели и сердце своего командора. И ему это удалось, хотя сперва Эрвин, заметив заинтересованные взгляды в свой адрес, вовсе не собирался поощрять Армина на неуставные отношения. Нет, Эрвин не был равнодушен. Но безжалостно давил в сердце любые отголоски тёплых чувств к Армину, напоминал себе, что командору не пристало кувыркаться с рядовыми, и с грустью думал, что слишком стар для этого юного мальчика. В конце концов, Армину было всего восемнадцать, и Эрвин со своими «хорошо за тридцать» годился ему в отцы. А Армин явно пребывал в уверенности, что всё это — чушь собачья. Эрвин старательно делал вид, что заинтересованных, смущённых, а иногда и весьма откровенных взглядов в свой адрес не замечает в упор. Армин практически напросился в помощники и начал прикасаться: дотрагивался до плеча, чтобы обратить на себя внимание сосредоточенного на документах Эрвина, или до руки, передавая бумаги, — неизменно чуть дольше, чем это было бы допустимо. Ещё иногда предлагал помассировать плечи. Эрвин продолжал притворяться слепым, глухим и тупым и неизменно отказывался от массажа. Армин приносил Эрвину ужин, если тот, заработавшись, забывал о еде, и приводил в порядок его форму — по собственной инициативе, без каких бы то ни было просьб. Эрвин благодарил — неизменно прохладно и сухо, будто бы исключительно из вежливости. И старательно прятал подальше исподнее. Он не был уверен, что сможет адекватно отреагировать, если вдруг застанет Армина дрочащим на свои трусы. Эрвин не знал, имелись ли у него подобные наклонности, но считал, что лучше перестраховаться. Некоторое время спустя Армин ощутимо похолодел и начал вести себя строго в рамках устава. Эрвин постарался убедить себя, что теперь дело пошло правильно и как надо, но отчего-то затосковал. А примерно через неделю проснулся среди ночи от поцелуев и ощутил, как к нему, спавшему в одних трусах, прижимается всем телом абсолютно голый Армин. — Командор, я вас люблю и хочу, давайте займемся сексом! — выдохнул он между пылкими неумелыми поцелуями. И Эрвин сдался. Точнее, поначалу он попытался оттолкнуть вконец обнаглевшего мальчишку и напомнить, что подобает и не подобает рядовым... Но Армин упрямо ластился, лез с поцелуями, и Эрвин не выдержал, прижав его к постели с рыком: — Ну всё, Арлерт, получишь сейчас! Выебу так, что встать не сможешь! Казалось, тут впору было ожидать смущения, оторопи или даже испуга... Армин лишь крепче обнял Эрвина за плечи, с ангельской улыбкой глянул из-под пушистых светлых ресниц и выдохнул: — Не щадите меня, командор. Кто бы в такой ситуации удержался? Вот и Эрвин не смог. Он жадно сминал своим ртом податливо раскрывающиеся мягкие губы, зацеловывал тонкую шею, оставлял следы укусов на гладкой груди и чуть впалом животе... Армин только бессвязно стонал, подаваясь навстречу, и неловко пытался ласкать в ответ. — Ты смазку-то не забыл, соблазнитель? — спросил Эрвин, борясь с желанием поставить Армина на четвереньки и засадить ему по самые яйца. — Я... — хрипло выдохнул Армин. — Вот... — и, стиснув пальцы на запястье Эрвина, потянул его руку себе между ягодиц, где оказалось очень влажно и скользко. — Заранее подготовился? — хмыкнул Эрвин и, не удержавшись, протолкнул сразу два пальца внутрь. Там оказалось горячо и очень тесно: не то Армин не особенно старался себя растянуть, не то... — У тебя опыт-то есть? Армин мотнул головой и выдохнул: — Вы первый. — И ты решил так обойтись и смазку не взял? — Ох!.. взял, — немного сбивчиво возразил Армин, ёрзая на постели. — На всякий... о-о-о!.. случай. Смазка действительно пригодилась. И к тому времени, как она понадобилась, Армин успел кончить дважды. Сперва — когда Эрвин взял у него в рот, почти сразу. Восемнадцатилетнему девственнику много не надо. Потом... как тут было удержаться и не полизать маленькую розовую дырочку с едва заметными золотистыми волосками вокруг? Тем более что Армин стонал, поскуливал, очаровательно смущался, жалобно умолял прекратить и чуть не сжевал подушку в тщетных попытках вести себя тихо. И кончил без прикосновений к члену. Эрвин восхитился такой чувствительностью и, конечно, даже не подумал отпускать Армина из объятий, только дал пару минут отдышаться, а потом вновь принялся ласкать, возбуждая. В этот момент он особенно радовался юности и пылкости Армина — кому-то другому после двух раз потребовалось бы долгая передышка, а этот вскоре снова был готов. Когда же Эрвин закинул худые, но крепкие ноги Армина себе на плечи и медленно вошёл в его узкую девственную задницу, тот жалобно охнул и зажмурился, прикусив губу. — Больно? — Но я же сам этого хотел, верно? Не щадите меня, командор. Разумеется, Эрвин не собирался слушать подобную ерунду из уст вчерашнего девственника, который и про секс-то, наверное, ещё толком не знал. Небось наслушался болтовни приятелей, а те хорошо если успели сами хоть по разу с кем-то потискаться, а не выдумали всё от начала и до конца. Впрочем, Армин мог и книжку какую-нибудь найти... Так или иначе, Эрвин стиснул зубы, запретил себе вспоминать, когда последний раз трахался, и задушил в зародыше желание грубо вколотить Армина в кровать — он считал, что первый раз должен быть таким, чтобы захотелось поскорее повторить. И хотел, чтобы Армин стонал в голос, стремился прижаться теснее, впустить глубже в себя и жадно требовал ещё. И Эрвин целовал его, гладил, успокаивая и отвлекая от болезненного дискомфорта в растянутой заднице, двигался поначалу медленно, позволив себе ускориться лишь тогда, когда Армин нетерпеливо заёрзал под ним, настойчиво требуя: «Сильнее!» Эти старания принесли свои плоды: Армин остался целиком и полностью доволен. Сам Эрвин удовольствия испытал не меньше и совсем не отказался бы повторить хоть прямо сразу — но решил, что после первого раза не стоит торопиться тут же трахать Армина во второй. И невольно улыбнулся, когда тот, прильнув к нему, поднял свои обманчиво невинные голубые глаза и спросил шёпотом: — Ты меня не выгонишь? Конечно же, Эрвин позволил ему остаться. После этой ночи по-прежнему строить из себя неприступную крепость было бы как минимум глупо. Поэтому Армин всё чаще оставался ночевать в командорской комнате, а потом и вовсе перетащил туда свои вещи. Эрвин в целом был рад, хотя иногда думал, не стоило ли его тогда всё-таки прогнать. Обычно это происходило в моменты, когда Армина либо посещала замечательная идея предаться разврату посреди рабочего дня (а подобное неизменно заканчивалось попорченными почём зря документами и совершенно нерабочим настроением на весь остаток дня, как бы ни старался Эрвин этого избежать), либо желание испробовать какую-нибудь мудрёную позу. После очередных акробатических экспериментов Эрвин обычно матерился сквозь зубы и ворчал, что он «даже на приводе в жизни так не раскорячивался!» В остальном же они с Армином сосуществовали на удивление хорошо. Доблестные сослуживцы, естественно, просто не могли упустить такую замечательную тему для обсуждения, как отношения командора с одним из рядовых. Пусть Эрвин и Армин этого не афишировали и на людях вели себя очень сдержанно, но, как известно, шила в мешке не утаишь. Обязательно найдётся кто-нибудь не только глазастый, но и языкастый, кто подметит даже самые незначительные на первый взгляд детали и не станет молчать. А уж если иным повезёт застукать своего командора с тем самым рядовым в какой-нибудь пикантной ситуации, то вся разведка непременно узнает, притом очень быстро. К счастью, ничего совсем интимного никто ни разу не видел. Но пары поцелуев или зрелища Армина, сладко посапывающего на плече у занятого бумагами Эрвина, вполне хватило, чтобы сделать вывод, который напрашивался сам собой. А зрелище Ханджи нашла крайне умилительным и тут же сообщила об этом так громко, что разбудила набегавшегося за день по разным поручениям Армина. Тот, конечно, ничего не сказал, а вот Эрвин был весьма недоволен. Но подобные разговоры, по большому счёту, не стоили внимания: добровольные отношения никоим образом не противоречили уставу, даже если речь шла о командоре и рядовом, — лишь бы не во вред службе; а сплетни и слухи всегда были, есть и будут. Эрвин только посмеивался, когда Армин пересказывал ему очередные перлы чьей-то разгулявшейся фантазии — вроде: — Представляешь, какой ерунды те двое из ударного насочиняли? Ну, Раймонд, который ходит на весь свет обиженный и бурчит, чем он хуже-то, и приятель его. Будто бы я на самом деле тебя не хочу, но ты меня грязно принуждаешь и вообще чуть ли не насилуешь с утра до вечера и с вечера до утра! Как есть полудурки. Но, знаешь, я был бы не против, если бы ты меня немного попринуждал. Эрвин поначалу особого энтузиазма не проявил, но Армин оказался настойчив. И больше всего его возбуждала именно роль беспомощной жертвы, целиком и полностью оказавшейся во власти грубого и агрессивного партнера. «Давай ты меня свяжешь и глаза тоже завяжешь». «Давай ты меня на четвереньки поставишь и за шею к кровати придавишь». «Давай будто я не хочу и умоляю тебя перестать, но ты меня всё равно завалишь и грубо отымеешь». «Давай...» Эрвин на такие эксперименты шёл неохотно. Армин вызывал у него желание ласкать, беречь и защищать, плохо совместимое с подобным. Возможно, связывай его с Армином только секс, всё было бы проще, но... Эрвина угораздило влюбиться, пусть даже признал он это не сразу. Подумаешь, нравится любоваться Армином? Он мальчик красивый, отчего не смотреть. Восхищают его ум и стратегические способности? Так они у Армина в самом деле выдающиеся, и восхищение полностью заслуженно. Эрвин перепугался, когда Армин чуть не убился на тренировке, потому что трос заело? Они ведь не чужие друг другу. А эта тихая нежность в груди, которую иной раз ощущаешь едва ли не с удивлением... мало ли откуда она взялась? Да и не подобает командору сахарные сопли разводить. И потому Эрвин предпочитал обходиться без красивых признаний, лишь пару раз сказав по случаю, что Армин ему небезразличен, да и то вскользь и даже не прямым текстом. Тот тоже о любви не говорил, не считая того раза, когда впервые пришёл ночью, — просто был рядом, помогал, чем мог, и с удовольствием согревал командорскую постель. И часто именно он тащил Эрвина предаваться очередному безобразию, а не наоборот. Словом, если бы не мазохистские желания Армина, всё было бы просто замечательно. С какой-то их частью Эрвин смог примириться, но некоторые не соглашался исполнять ни под каким видом. Например, категорически отказался слегка придушить Армина во время секса — побоялся не рассчитать и навредить. Тот, к счастью, согласился и не стал настаивать. Но сейчас Эрвин чувствовал, что так легко не отделается.

***

Недели через полторы после того, как Армину захотелось быть отшлёпанным и грубо оттраханным, Эрвин возвращался из столицы в самом что ни на есть скверном расположении духа и мрачно думал, что не стоило миндальничать с этим юным нахалом. Нужно было сразу отказаться, а то угораздило же брякнуть: «Да за что ж тебя шлёпать? Вроде не за что». Вот у Армина и не заржавело обеспечить Эрвину достойный повод. Додумался тоже — в бумагах напортачить! К счастью, никаких цифр в отчётах он не перевирал и фальшивых рапортов ни на кого не писал, однако за похабные стишки и не менее похабную карикатуру на Закклея Эрвин такого наслушался... Возможно, будь у главнокомандующего Закклея с юмором получше, тот просто посмеялся бы, но увы. В результате Эрвина добрых полчаса позорили, как мальчика, при толпе штабных, кучке стенистов и парочке аристократов, которых вообще непонятно за каким чёртом принесло. В завершение Закклей ехидно высказался, что за такое пороть надо. — Не беспокойтесь, господин главнокомандующий, — процедил Эрвин, — я больше не доверю рядовому Арлерту переписывать отчёты с черновиков набело и должным образом накажу его за сегодняшнее досадное происшествие. — Да не его — тебя, дурня, пороть надо, — ухмыльнулся Закклей. — Чтобы больше не доверял работать с документами кому попало, даже если у этого кого попало каллиграфический почерк, а не каракули, как у тебя. Или хоть проверил бы, прежде чем отдавать... В общем, ещё раз такой опус привезёшь — и я с тебя прилюдно портки спущу и выдеру от души. И не посмотрю, что по уставу офицеров вроде как пороть не положено. Лощёные аристократики улыбались со строго дозированным сочувствием — можно было не сомневаться, что они сегодня же с удовольствием начнут плескать языками. Стенисты дружно опустили глаза, но по рожам было видно: эти не ухохатываются в голос исключительно потому, что не подобает. Штабные, особо не скрываясь, ржали в кулак. «И так разведку считают бесполезной, — мрачно думал Эрвин, — а если и в верхах начнут думать, что мы там только бездельничаем и дурацкие стишки сочиняем, рано или поздно нас разгонят к чёртовой матери. Разговоры об этом уже ходят, пока только в узких кругах, но... В любом случае не стоит давать ни малейшего повода ухудшить мнение о себе. Армин же ни о чём подобном явно не беспокоился. Конечно! Ему же так хотелось получить по заднице. Вконец обнаглел — думает, если мы вместе, ему всё можно. Что ж... он получит — и даже больше, чем рассчитывал». Словом, ничего удивительного в дурном настроении Эрвина не было. Книгу, обещанную Армину перед поездкой, он даже не пытался искать по лавкам, решив, что мелкий пакостник подобного подарка не заслужил. Выйдя от Закклея, Эрвин сразу отправился обратно, благо его конь успел немного отдохнуть, к тому же гнать животное что есть мочи Эрвин всё равно не собирался. Вернувшись, Эрвин первым делом расседлал и напоил коня, поел, благо как раз было время ужина, поговорил с Ханджи, жаждавшей узнать, будет ей радость в виде очередного исследования титанов, или опять денег не дали и вылазку для поимки парочки экземпляров на опыты не согласовали, собрал всех офицеров и кратко поведал о результатах поездки, ещё раз выслушал горестные вздохи и сетования Ханджи... Поймав себя на малодушном желании отложить неприятный разговор, Эрвин нахмурился, попросил всех покинуть кабинет и передать рядовому Арлерту, чтобы немедленно явился сюда. Армин пришёл минут через пятнадцать. Бочком втёрся в кабинет, с преувеличенной аккуратностью закрыл за собой дверь и далеко от неё отходить не стал, словно намеревался сбежать в случае чего. — Ближе подойди, — потребовал Эрвин, — я не собираюсь с тобой через весь кабинет перекрикиваться. Армин послушно исполнил это, и Эрвин получил возможность ближе рассмотреть его лицо: глаза опущены, нижняя губа прикушена и выражение в целом какое-то несчастное — то ли вину осознал, то ли просто почуял, что его выходка вызвала куда большее негодование со стороны Эрвина, чем ожидалось изначально. — Что скажешь в своё оправдание? Или сам не понял, что натворил? Но я думаю, ты достаточно умён для этого. — Прости, пожалуйста, — еле слышно прошептал Армин. — Я не думал, что ты так рассердишься. — Не думал, значит. А о чём ещё ты не думал? Может быть, о том, что подобными действиями недолго и всю разведку подставить? Нас и так считают бесполезными и грозятся распустить. А теперь солдаты военпола и всякие праздные гражданские будут с удовольствием рассказывать друг дружке, что командор разведки ничего не делает, отчёты за него рядовые пишут, а он даже не проверяет. А в тех отчётах стишки похабные — лишь бы бумагу замарать! Правильно, ведь чем ещё разведке заниматься? Нечем. Только деньги зря тратят неведомо на что. Армин, наше положение и без того шаткое, не нужно ещё больше ухудшать его подобными детскими глупостями. Ладно, Закклей поехидничал и пригрозил меня выпороть публично, если ещё раз подобный опус привезу... — Эрвин поморщился. — У него то ли проблемы с чувством юмора, то ли оно просто своеобразное. Но зажравшаяся кучка аристократии, которые и решают, куда и как тратить королевскую казну, наличием чувства юмора вовсе не страдают. Если уж тебе так хотелось дать мне повод тебя наказать, мог бы придумать что-нибудь попроще. Армин, выслушав эту речь, только тихонько охнул и покраснел, видимо, полностью осознавая всю глупость и неуместность своего поведения. Глаз он теперь и вовсе не поднимал, хотя до этого украдкой поглядывал из-под ресниц. — Но, — продолжал Эрвин, — раз уж тебе так хотелось получить по заднице — не смею отказать. Снимай штаны и ложись ко мне на колени, — он отодвинулся от стола, почти упираясь спиной в стену, и ножки стула неприятно скрипнули по деревянному полу. Армин быстро мазнул по Эрвину виноватым взглядом и вновь опустил глаза. Его пальцы едва заметно подрагивали, расстегивая ремень. Казалось, полоса коричневой кожи намертво прилипла к металлу пряжки, не желая поддаваться усилиям этих слабых тонких пальцев, но всё же Армин с ней совладал и, сглотнув, спустил штаны вниз. — Трусы тоже, — холодно потребовал Эрвин, вовсе не собираясь его щадить. Он отнюдь не собирался доставлять Армину удовольствие, исполняя его извращённую фантазию, — хотел выпороть так, чтобы Армин ещё как минимум пару дней вспоминал об этом всякий раз, как присядет. По-хорошему, для подобной экзекуции больше пригодились бы розги, но Эрвин прекрасно знал, какая нежная и чувствительная у Армина кожа — тут и ладонью можно справиться. В крайнем случае, ремнём добавить, если не хватит. Нет, точно никаких розг: они оставят отвратительные багровые рубцы на мягкой сливочно-белой коже Армина, которые, если хоть немного перестараться, лишь побелеют со временем, но не сойдут бесследно. Ремнем тоже можно напортачить, но он всё-таки безопаснее. Если, конечно, пряжкой не лупить, но это Эрвин считал совершенно излишним. Шумно вздохнув, Армин улёгся Эрвину на колени, подставляя свою маленькую упругую задницу ему под правую руку и упираясь ладонями в половицы. Он слегка дрожал, и Эрвин не мог сказать, отчего — то ли от напряжения и, может быть, даже страха, то ли от предвкушения... Впрочем, второй вариант едва ли являлся верным — слишком уж несчастным было у Армина лицо, когда он возился со штанами. Армин замер, напряжённый, как натянутый трос, и Эрвин, почти неосознанно желая успокоить его, провёл ладонью по оголённой пояснице, невольно любуясь трогательными ямочками на ней и с удовольствием ощущая, как нежно щекочет кожу невидимый глазу тонкий пушок. — Бей уже, — выдохнул Армин, и Эрвин отчётливо ощутил в его голосе подступающие к горлу слёзы. «Разревётся, — подумал он, не торопясь шлёпать и лишь слегка поглаживая округлые ягодицы. — Как пить дать, разревётся, — воображение тут же услужливо нарисовало Эрвину, как он, усадив на колени жалобно всхлипывающего Армина, гладит того по светлым волосам, подрагивающим плечам, худенькой спине с проступающими позвонками... от представившейся картины желание наказать Армина со всей строгостью стремительно пошло на убыль; да тут ещё в памяти всплыло, что сам Эрвин даже не удосужился проверить отчёты — торопился разобраться с делами и пройтись по лавкам, поискать сборник рассказов, такой же, как тот, что остался в разрушенной Шиганшине. Порадовать своего любимого мальчика хотел... — Твою ж мать!» — выругался мысленно Эрвин, ощущая, как его решимость выпороть Армина безо всякой жалости исчезает так быстро, как даже деньги в бюджете разведки отродясь не исчезали. Не говоря уже о прочих недолговечных вещах. Армин был его слабостью — единственной, но неодолимой. — Эрвин! — всхлипнул Армин, должно быть, вконец измученный ожиданием. — Тише, мой маленький, — негромко проговорил тот, ещё раз погладив напряжённые ягодицы, а потом шлёпнул — совсем несильно, но Армин весь сжался и словно одеревенел. — Ну-ка, расслабься! Только плохие мальчики сжимают попу, когда их наказывают, но ты ведь будешь хорошим и послушным, правда? — с усмешкой спросил Эрвин, окончательно махнув рукой на свой первоначальный план. — Оу! — в голосе Армина отчётливо послышалось удивление, однако просьбу расслабиться он всё же выполнил. Эрвин улыбнулся и во второй раз шлёпнул по его красивому соблазнительному заду, уже сильнее, но всё ещё не слишком крепко. Армин шумно засопел. Он лежал, опустив голову, такой очаровательный и беззащитный, что вызывал желание ласкать, а не наказывать. Эрвин глубоко вздохнул и ударил в третий раз, ещё сильнее. Армин заерзал у него на коленях. Четвёртый удар заставил Армина сдавленно охнуть. Пятый — слегка выгнуться. Эрвин ненадолго замер, любуясь и отмечая про себя, что его светлая кожа уже чуть-чуть порозовела от шлепков, пощекотал кончиком пальца начало ложбинки между ягодиц... и снова шлёпнул, теперь чуть ближе к бёдрам. Армин вскинулся, вздрогнул всем телом и часто-часто задышал. Губы Эрвина сами собой растянулись в довольно улыбке. Он прекрасно знал, что между ягодицей и бедром кожа особенно чувствительна, а уж Армин, отзывчивый на ласку, и вовсе с ума сходил, стоило полизать его там или нежно потереть пальцами. Неудивительно, что сейчас он так остро отреагировал. И Эрвин, входя во вкус, шлёпнул его снова. Он уже сам не понимал, отчего поначалу готов был так категорично отказаться от столь восхитительной эротической забавы. Армин ойкал, тихонько вскрикивал, извивался у него на коленях, но, судя по затвердевшему члену, получал самое настоящее извращённое удовольствие. Эрвин шлёпал его то сильнее, то слабее, по одной ягодице, по другой, иногда посередине — от этого Армин вздрагивал от макушки до пяток и взвизгивал почти по-девчоночьи — или по тому самому чувствительному местечку, вызывая сладкие, бесстыдные стоны. После очередного шлепка Армин застонал так чувственно и пошло, что Эрвин, будь он сам так же молод, наверное, кончил бы в штаны. К счастью, его восемнадцатилетие давным-давно миновало, а с возрастом пришла и соответствующая выдержка. Еще немного пошлёпав Армина, Эрвин с удовлетворением посмотрел на его раскрасневшийся зад и негромко спросил: — Ну что скажешь, рядовой Арлерт, ты усвоил урок? — Никак нет, командор, — ответил тот, поднимая голову. Его взгляд был затуманен, а щёки раскраснелись не хуже отшлёпанной задницы. — Накажите меня сильнее! И Эрвин попросту не смог отказать, хотя руку уже слегка саднило. Но где уж тут обратить внимание на подобную мелочь, когда Армин полным желания голосом едва ли не умолял о продолжении экзекуции? Шлёп! И он выдохнул сладкое «О-о-о!», возбуждённый и послушный, слегка повертел ягодицами, но отнюдь не в стремлении уклониться, наоборот, пытаясь подставиться под руку. Эрвин даже не был уверен, что Армин делает это сознательно — настолько тот был охвачен удовольствием, смешанным с болью. — Тебя это в самом деле настолько заводит? — спросил Эрвин у Армина, продолжая обхаживать ладонью его раскрасневшийся задок. — Ох!.. да-а... — Армин и не думал отпираться. — Мой маленький развратник, — Эрвин особенно сочно приложился ладонью к его правой ягодице. — За это ты заслуживаешь самого сурового наказания! — каждое слово он сопровождал крепким шлепком то по одной, то по другой половинке арминовского зада. — Ай! Да-а-а... Оу! Эрвин... Ох! Я так... У-у! Скоро... Ой! Кончу... — Даже думать не смей! — предостерег Эрвин. — Кончишь, только когда я буду в тебе, — слегка шлёпнув Армина напоследок, он велел: — Слезай с меня и ложись грудью на стол. Тот засопел с нескрываемым возмущением, но ослушаться не посмел — поднялся, наклонился, прижимаясь грудью к столешнице и оттопыривая ягодицы, больше всего напоминавшие своим цветом спелый помидор. Эрвин позволил себе пару секунд полюбоваться этим дивным зрелищем, потом выдвинул один из ящиков стола и зашарил в глубине. Мгновение спустя он извлёк оттуда небольшой флакон. С тех пор, как начались их с Армином отношения, Эрвин рассовал смазку буквально по всем углам, чтобы не таскаться за ней каждый раз, когда бы и где бы ни захотелось дать волю желанию. Оставалось только какую-нибудь скляночку поменьше повесить на шею вместо командорского боло, ей-богу! Свинтив крышку с флакона, он вылил немного маслянистой жидкости себе на пальцы, а Армин тем временем вцепился в свои горящие после порки ягодицы и развёл их в стороны, откровенно предлагая себя. Открываясь и отдаваясь. У Эрвина от этой порочной картины перехватило дыхание, и он чуть флакон не уронил. Пусть он уже не впервые видел Армина таким — а всё равно не приедалось. И по сравнению с тем, как скромно вёл себя тот на людях, подобное всякий раз казалось верхом неприличия и возбуждало так, что в глазах темнело. Аккуратно вставив влажные пальцы Армину в зад, Эрвин другой рукой торопливо расстегнул собственные штаны, высвобождая из-под слоев ткани каменно-твёрдый и уже болезненно ноющий член. Хотелось засадить поскорее и двигаться, наслаждаясь тем, как горячо и тесно у Армина внутри, но причинить ему боль там Эрвина бы не заставили никакие силы. Но тот уже сам насаживался на пальцы, чувственно прогибаясь в пояснице и одним своим видом умоляя поскорее перейти к делу. Вытащив пальцы из задницы Армина, Эрвин рывком поднялся со стула и плеснул масла себе на ладонь, торопливо смазывая член. Ему чертовски хотелось войти в Армина, овладеть и заставить едва ли не кричать от удовольствия. Тот был очень шумным любовником, ещё ни разу во время секса у него не получалось вести себя тихо, но Эрвина это неизменно заводило почти до полной потери контроля над собой. — Вставь мне, Эрвин, трахни меня, выеби! Хочу твой член, засунь его внутрь, растрахай мою задницу, — как только Армин терял терпение, подобные развратные просьбы начинали сыпаться из него, точно зерно из дырявого мешка. У Эрвина, когда он их слышал, напрочь отключались мозги и оставалась только безудержная похоть. Больше не церемонясь и не осторожничая, Эрвин приставил член к влажно поблескивающему отверстию между пунцовых от порки ягодиц Армина и одним движением вонзился по самые яйца. Армин выгнулся, заскулил в стиснутые кулаки и потребовал: — Не останавливайся! Разве Эрвин мог бы отказать? Он качнул бёдрами, выходя наполовину, и снова двинулся вперёд, входя глубже в Армина. Тот всем телом подался навстречу, привставая на мысочки, и простонал: — Сильнее! — Сам попросил, — хрипло отозвался Эрвин, упираясь ладонями в истёртую временем столешницу, и принялся засаживать Армину размашисто и глубоко, то выскальзывая по головку, то загоняя обратно так резко, что яйца шлёпали по телу. Армин протяжно и пошло стонал, горячо сжимался, рывками надрачивал себе, стол трясся и скрипел, у Эрвина темнело в глазах от острого жгучего удовольствия. — Армин, — прохрипел он, сжимая худые бледные бёдра со следами экипировочных ремней и рывком насаживая своего любовника на себя. — Армин! Тот громко вскрикнул, изогнулся всем телом, упираясь локтями в стол и запрокидывая голову назад. Яркие мягкие губы беспомощно хватали воздух, дёргался на горле кадык, дрожали пушистые ресницы... Охваченный страстью, полностью забывшийся в наслаждении, Армин выглядел настолько прекрасно и возбуждающе, что вкупе с тесным жаром его тела это зрелище стало последней каплей, и Эрвин с глухим рыком излился глубоко внутрь него. Пару раз с шумом втянул воздух и рывком прижал Армина к себе, накрывая ладонью его твёрдый член. Несколько сильных, почти грубых движений — и Армин кончил ему в ладонь, обмякнув. Эрвин выпустил его из хватки, позволяя тяжело дыша распластаться на столе, и только успел отстраниться, ощущая, как член выскальзывает из расслабленной задницы... как вдруг у стола с треском подломилась ножка. Видно, время пришло — стол-то был далеко не новый, использовали его не по прямому назначению отнюдь не впервые. Эрвин едва успел подхватить Армина, не давая ему упасть на пол. За дверью, ведущей в коридор, раздался чей-то жизнерадостный смех и ворчание, а потом в щель под ней просунулись сразу две пачки отчётов. Не сами собой, понятное дело. И почти тут же послышались удаляющиеся шаги. Впрочем, Эрвин и не собирался никого ловить — и так по отчётам станет ясно, кто приходил. — Можешь больше не держать меня, — тихонько сказал Армин, — не упаду, — но, едва высвободившись из объятий, тут же снова прижался, обхватил Эрвина за шею и, приподнявшись на мысочки, чмокнул в щёку. — Спасибо. Я уж испугался, ты меня сейчас так отлупишь, что неделю сидеть не смогу, а ты... — А я хотел, — усмехнулся Эрвин, — да пожалел. Надеюсь, для тебя сегодняшнее не оказалось слишком? — В самый раз! — заверил Армин, расцепляя руки и начиная поправлять одежду. — Ещё так хочу! Только не прямо сейчас, а как-нибудь попозже. — Посмотрим, — Эрвин застегнул штаны, собрал с пола документы, мельком глянул: одна пачка от Ривая, другая от Ханджи. К первой ещё прилагалось два бланка на увольнительную: на имя Ривая и Эрена Йегера. «Придётся подписать, — подумал Эрвин, — иначе Ривай при каждом удобном случае будет зубоскалить, что я за поломанные кровати выговоры да наряды вне очереди раздаю, а сам столы ломаю». Старый стол, не выдержавший их бешеной страсти, так и лежал — завалившись набок и задрав одну ногу. Эрвин посмотрел на эту картину и мысленно махнул рукой — прямо сейчас пытаться его чинить не было никакого желания, тем более что как раз послышался сигнал отбоя. Эрвин сложил бумаги на подоконник, потом притянул к себе Армина и подхватил на руки. — Пошли спать. — Прямо так меня по коридору и потащишь? — улыбнулся тот, обнимая Эрвина за шею. — А увидит кто? — Ну, увидят, — хмыкнул Эрвин, — и что? Про нас вся разведка давно уже знает. Он вовсе не собирался из-за чьих-то взглядов отказывать себе в удовольствии носить своего Армина на руках. Маленького, худенького, невозможно милого Армина. В такие моменты Эрвин забывал, что его юный любовник — та ещё хитрая бестия. Иногда Эрвин думал — а что, если Армин с ним только по расчёту и в удобный момент безжалостно подставит, чтобы самому занять его место и прибрать к рукам те возможности, которые даёт звание командора? Но потом смотрел на кажущееся таким невинным лицо, вспоминал по-юношески прямое: «Командор, я вас люблю и хочу!» — с которым Армин пришёл к нему в самую первую ночь — и собственные мысли казались дикими. В комнате Эрвин спустил Армина с рук. Тот тихо зашипел, сев на кровать. — Всё-таки слишком? — Нет, — мотнул головой Армин и принялся расстегивать рубашку. — И, пожалуйста, прости за отчёты. Я действительно немного не рассчитал — думал, что ты их на всякий случай ещё раз проверишь, а не повезёшь к Закклею прямо так... — Ну вот видишь, — Эрвин разделся, лёг под одеяло и невольно улыбнулся, когда Армин привычно устроился под боком, положив голову ему на грудь. — Чтоб ты знал, рядовой Арлерт, твой командор — самый обычный влюблённый дурак, который торопился по лавкам тебе ту самую книгу искать. Вот и не проверил. — Я даже не буду спрашивать, почему же ты её всё-таки не привёз, — хихикнул Армин и передвинулся выше, чтобы поцеловать Эрвина. На поцелуе дело не закончилось. Да и кто обошёлся бы одним разом на столе, имея такого красивого и пылкого любовника? Вот и Эрвин не смог. Второй раз не был таким бурным, как первый, — наоборот, был неторопливым и нежным. Армин томно постанывал, иногда почти по-кошачьи мурчал, и эти звуки ласкали Эрвину слух. Потом Армин вновь устроился у него на груди, и Эрвин, отрешённо перебирая светлые локоны, думал о всяких мелочах, вроде того, что стоило бы встать, найти воды и хотя бы обтереться в некоторых местах, не говоря уж о мытье. Но было лень подниматься и куда-то идти. Равно как и перестилать испачканные спермой простыни. — Эрвин, мне тут одна такая мысль в голову пришла... — Мне начинать бояться? — со смешком спросил тот. — Ну что ты! — глаза Армина так и лучились ангельской невинностью. — Давай, когда в следующий раз станем трахаться, ты после первого раза вынимать не будешь. Полежим, поцелуемся, а там и во второй раз трахнемся. — Посмотрим, — уклончиво отозвался Эрвин. — Одно интересно: как тебе в голову постоянно приходят такие развратные идеи? — Знать не знаю, — Армин кончиком пальца щекотно водил по его ключице. — Сами как-то приходят. Но ты ведь не против? — По большей части нет, — ответил Эрвин. — Спи уже. Армин послушно притих, но через некоторое время, когда Эрвин почти заснул, опять завозился. — Мне тут ещё мысль в голову пришла. Но не про секс, а по делу... Эрвин, ты спишь? «Сплю, — подумал тот, — десятый сон вижу. Лучше уж я это твоё "по делу" завтра выслушаю, если не забудешь. Ты же любишь меня после секса подловить, бестия моя хитрая. А потом опять сарай заново отстраивать, если чего похуже не случится...» Но вслух, разумеется, ничего не сказал.