Кенма не любил летние лагеря

Кенма не любил летние лагеря. Он их не любил не за долгую, тряскую дорогу, не за взопревшие сэндвичи с ветчиной и не за тяжелые, выматывающие до рвоты тренировки. Просто кое-кто позволял себе лишнего, касаясь его в тех местах, где Козуме сам себя только по большим праздникам трогал. Этот кое-кто дышал ему в лицо чипсами со вкусом лука, подло ухмылялся и, пользуясь огромной разницей в физической силе, подчинял себе сеттера. Кенме даже пожаловаться было некому. Родители обвинят во всем его самого, учителя не поймут, среди друзей не было того, кому можно было бы доверить такие проблемы. Собственно, среди друзей и друзей-то, считай, и не было, не считая самого насильника, который уже то ли друг, то ли враг, то ли любовник, то ли черт его разберет кто. Ему надоело чувствовать в своих шортах чужие, жадные, грубые руки, чувствовать, как учащенно бьется сердце от страха, отвращения и волнения. Ему надоело широко раскрытыми глазами вглядываться во тьму комнаты, боясь, что вот-вот Лев или Яку, или Ямамото проснутся и увидят столь непотребную картину. Ему надоело спирать пятна на шее на расчес после укусов комаров, ему надоело оправдывать свою корявую походку на боль в мышцах после усиленных тренировок, ему надоело врать самому себе, что ему не нравится, что с ним делает Куроо. «Если бы ты не хотел этого, ты бы меня оттолкнул». Возможно, если бы Кенма был уверен в своих силах, чтобы совершить подобное. «Сучка не захочет – кобель не вскочет». А это уже обидно. Он сам пришел, его никто не звал, его никто не хотел, однако, он «вскочил», не дожидаясь приглашения со стороны сучки. Пользовался слабостью Кенмы? Или тем, что у того просто не хватит духу сказать своему другу детства твердое «иди нахуй»? — Все, что ты сейчас имеешь – это моя заслуга. Я вытащил тебя из твоего хиккового болота, где ты находился по уши. Что у тебя было бы, если бы не я? А? Одиночество и слава ебанутого, нелюдимого парня. О, прости. Слава так при тебе и осталась. Но зато нет одиночества. Ты чувствуешь? Чувствуешь? Козуме чувствует только боль. Его зад все еще не привык к подобному отношению к своей персоне. Ему гадко, стыдно и тоскливо. Он думает, что лучше бы Тетсуро и не вытаскивал его вовсе из так называемого "болота", если за сей подвиг теперь приходится так расплачиваться. Завтра наступит новый день, который сдавит ребра парнишки тренировками, мельтешением противных рож и гомоном нескольких десятков голосов. Эта катавасия калейдоскопа сменится вечером в этом самом душе, где над его телом надругаются снова и снова. Впереди еще две недели. Кенма не любил летние лагеря.