Тридцать два

Солнце за городом более раскалённое и жгучее. В его полуденном мареве плещутся вельветовые мягкие тени, насыщенные и контрастные; беззвучный вакуум природы с отдалённой трескотнёй насекомых и широченные просторы всех оттенков пшеничного. Ник сидит на веранде, вальяжно качаясь в навесной скамейке дома Хоппсов. За хлипкими деревянными стенами крик, сбивчивые объяснения и шумные вздохи. Ему тридцать два, и его не волнует реакция кроличьего семейства. За эти годы он смог слишком многое понять и пережить, чтобы волноваться за что-либо вообще. Тридцать два. Тридцать два. Ник закуривает тихо, не касаясь вульгарным щелчком зажигалки лёгких поскрипываний скамьи. Ему тридцать два, и он давно понял, что все животные смертны. Особенно его родственники. В двенадцать это кажется поражающим открытием, в тринадцать — злой насмешкой окружающих, в четырнадцать — волевым испытанием. А в тридцать два ему ничего не кажется. Это просто давний факт смерти и пыльный документ о кремации где-то в глубине ящиков. Рак убивает быстро, и он это знает. Вполне вероятно, что за столько лет тупой боли, у него тоже есть раковые метастазы. Но пока это сюрприз, ничего более. Сюрприз, предположим, на сорок. Или на тридцать девять. А, может, на завтра. Как повезёт. Ему тридцать два, и жизнь обесценилась ещё тогда в морге, когда ему было вдвое меньше, чем сейчас. Обесценилась настолько, что когда ему будет девятнадцать, его несильно будет волновать диагноз бесплодие. А теперь ему тридцать два, и он хорошо знает, что ему можно трахать хоть свинью, хоть лисицу — и той, и этой по большому счёту плевать, кончил ли он внутрь или на морду. Тридцать два. Тридцать два. Он клянёт этот возраст, затягиваясь самыми тяжёлыми сигаретами. Клянёт эти цифры, первым трахая Джуд, когда та вешается на него по пьяни. Клянёт комбинацию звуковых вибраций, когда она говорит, что для неё не важен возраст. Ему так плевать, так плевать, что невольно становится совестно. Ему тридцать два, и слово "жизнь" для него не играет никакой роли: ни в перспективе будущего, ни в констатации прошлого. Его сперма всего лишь бесполезный белок, а его семья — гниющая в земле мать и беспокойная рядом Джуд. И новейшая программа по скрещиванию в его тридцать два лишь нелепая шутка со стороны медицины. Тридцать два. Тридцать два. — Ник, мы всё ещё можем взять кого-то из детдома, — безжизненно и тускло со стороны говорит Джуди, когда они тащатся на электричке обратно в город. Тридцать два, Ник. Тридцать-тридцать. Два-два-два. — Надо купить сигареты, — не отвечая на немой вопрос, глухо говорит он. За окнами пробегают водяные просторы въезда в Зверополис. Вечернее солнце искрится на сколотых гранях океана, оплёскивает тёмно-синее розовыми цветами. Внутри вагона першат голос диспетчера и название станций. Тёмно-рыжий лисий хвост метёт по пыльному полу, забирая на каждый волос перетёртую грязь и вонь.

***

Джуди двадцать четыре. И сегодня ей впервые показалось, что Ник не хочет жить. А спустя неделю на его столе она нашла старое заключение врача о раке лёгкого. Ей двадцать четыре, и она только сейчас поняла, что все животные смертны. Ей двадцать четыре, и слово "жизнь" для неё перестало играть хоть какую-то роль. Ей двадцать четыре. Двадцать-двадцать. Четыре-четыре-четыре. Тридцать-тридцать. Два-два-два. Повезло.