Любимый братик

      Что это?       Натали с трудом открыла слипшийся глаз, сильно удивившись тому, что тьма вокруг не исчезла. Она моргнула пару раз, словно бы пытаясь прогнать ее, однако это по-прежнему не дало никаких результатов. Над ней нависла густая тьма, тесно заполнившая все пространство и, кажется, вытеснившая жизненно необходимый кислород. Но Оуллет дышала. Втягивала ноздрями воздух и морщилась от той вони, что содержал он в себе. Это гниль, это разложение, запах земли очень тонкий, почти неслышимый среди смеси противных ароматов.       Она вытянула одну руку вперед, замечая, как сильно та дрожит. Еще несколько сантиметров вверх, и конечность уперлась во что-то. Твердое и сухое, но местами мягкое и влажное. На лицо осыпалась крошка из мелких камешков. На губах чувствуется вкус земли, на зубах же противно скрипел песок.       Это…       Оуллет судорожно попыталась подняться, но уперлась макушкой волос в утрамбованную землю. Двинулась назад – снова то же препятствие, оно же было и под ладонями, сминающими комья грязи.       Это могила?       Между пальцев ползают черные жучки, много-много противных тварей, стремящихся заползти под рукава потрепанной куртки. По всему телу от них елозит мелкая щекотка; в нос снова бьет теплый запах разлагающейся плоти. Оуллет упирается руками в земляной купол, но на нее только обрушиваются грязевые комки.       Внезапно что-то ледяное и подвижное касается ее ноги. Что-то натягивает ткань, так что Натали ощущает, как от этого одежда постепенно уходит с ее бедер. Оно резко рвануло брюки, и те даже жалобно так треснули, прежде чем сползти с ног своей хозяйки, попутно завлекая за собой и обувь.       Оуллет уже давно завладела паника. Она силится посмотреть на свои ноги, которые обхватило нечто липкое и холодное, сжало так сильно, что из груди рвался болезненный стон. Но Натали не находит для этого сил, она лягается ногами, ступнями врезается во что-то массивное, большое и чувствует, как от каждого такого удара в этом появляются небольшие углубления, словно на пластилине.       – Сестра, я знал… что мы встретимся снова… – раздается вдруг шипение, словно змеиное, плохо разборчивое.       Оуллет хочется закричать во весь голос, выпустить из себя этот крик ужаса, метающийся внутри. Но липкое и холодное перебирается к ее шее, скользит к лицу, забирается в рот и будто бы пытается этим заткнуть.       Тело бьет легкая судорога от рвотных позывов, сердце долбится о грудную клетку и грозит сломать ребра в крошку. Она сжимает зубами мягкую плоть, ощущая между зубов ткани и какие-то нити, может, являющие собой вены. Или червей. Оные, кстати, выползали из зловонной руки ее мертвого старшего брата, извивались внутри, бились склизкими тельцами о десна и небо, скапливались под языком и там же скручивались в узлы.       – Я так… люблю тебя… моя сестра, – опять раздается тот же глухой голос, и Натали кажется, будто он звучит в ее собственной голове.       Она наконец-то видит его. Смотрит единственным глазом на изуродованное разложением лицо, на челюсть и свисающие с нее грязно-желтые ошметки кожи. Видит, как дергаются червяки и молочные личинки в его пустых глазницах, как булькает там тухлая кровь, доносящая свой запах до искривленного ужасом лица Оуллет.       Рука отдаляется ото рта. Вместо этого она чувствует, как ее брат ткнулся в нее своим носом, как носовая кость врезалась ей в щеку, пробившаяся через подверженные разложению хрящи.       – Нет! Что это, нет, нет! – сипло вопит она, силясь сбросить с себя гниющее тело.       Опухший, мягкий и проеденный трупными червями язык ввалился ей в рот, еле-еле шевелясь там внутри. Твари тревожно копошились в нем, а каждый раз, когда Натали в очередной раз пыталась вскрикнуть, срывались в горло.       Она начала кашлять, выкашливая рвоту в заткнутый ее братом рот. Крепко зажмуренный глаз закатывался от омерзения, в ушах слышался писк и копошение личинок, они же, кстати, подбирались и к носу. Дыры-червоточины вместо глаз смотрели на нее, пока оживший труп ерзал на худом теле, помогая себе устроиться между ног, и лишь тогда Оуллет ощутила мокрую, на удивление твердую и сильно раздувшуюся плоть, упершуюся в ее промежность через ткань белья.       Она снова попыталась крикнуть, однако получился из этого только писк. Отчаянно схватила брата за язык, вонзаясь в него своими зубами, и откусила небольшой кусок. Он от этого даже не подернулся, но зато девушку снова вырвало, и рвота смешивалась с протухшей кровью, с личинками и землей. Постепенно горло забивалось этой вонючей жижей, и Натали бы умерла прямо так от удушья, если бы брат не отдалился снова и не позволил выплюнуть ее.       Между ног она почувствовала сильный холод. Полоска трусов была сдвинута вбок, и гладкая головка прижалась к ней снизу. Это было бы самым отвратительным, если бы не червяк-нить, вылезший из уретры и касающийся ее плоти тонким тельцем. Уже очень скоро брат навалился на нее сверху, двигая бедрами и пытаясь проникнуть в горячее лоно своей сестры; его член был намного больше, чем при жизни, и оттого еще омерзительнее. Хотя, конечно, вся ситуация была омерзительна сама по себе.       – Потерпи, пожалуйста… – обманчиво заботливо произнес он, начиная проникать внутрь. Уродливая рука незаметно соскользнула вниз, раздвигая пальцами липкие складки между бедер, а одна фаланга погрузилась в узкое нутро, этим пачкая половые губы в каше из гнили и грязи.       Оуллет, казалось, умирала. Медленно, мучительно, раскрыв рот в немом крике и распахнув гноящийся глаз. Под циферблат уже давно забрались личинки и жуки, втиснулись внутрь, теперь копошились под кожей и проедали себе пути-ветви. Дышать носом было невозможно – бесчисленное количество тварей скопилось в носоглотке и выбиралось обратно на лицо через ноздри.       Неужели она уже начала гнить.       Брат, кажется, улыбнулся истерзанными губами и толкнулся тазом в свою сестру, вводя член и буквально прикладывая для того немало сил – было слишком тесно и сухо, а еще Натали не оставляла попыток сжаться. Он двинулся вновь, чтобы опухшая головка полностью оказалась внутри, и, совсем не обращая внимания на плотно обхватившие ее стенки, задвигался снова, вдавился в Оуллет и этим дал стволу войти в нее полностью.       Свежая кровь смешалась с гнилой, и между бедер появились буро-красные кляксы. Натали крепко стиснула зубы и, вероятно, раздавила пару червей, вцепилась пальцами в плечи брата, силясь столкнуть с себя, но не получалось заставить его даже отшатнуться. Наоборот, он все-таки смог под этим напором толкнуться в нее еще раз, потом еще, пока не менее раздувшаяся от процесса разложения мошонка не шлепнулась мокро об окровавленную промежность.       А дальше – тьма. Земля, пропитанная жидкой рвотой, забила рот, в ней копошились орды мерзких личинок… На лице ощущается их же шевеление, в носу они уже устроили целое пиршество, втягивали в себя полупрозрачную сукровицу. Возились в крови между ног, добавляли себя к члену, с трудом двигающемуся внутри Оуллет и потому рвавшему ее с каждым толчком все больше. У нее болит голова, раскалывается просто от напичкавших ее тварей. Во рту все еще чувствуется кусочек языка брата, из которого до сих пор сочилось что-то ледяное и вонючее, наверное, сродни только запаху кала.       Сколько же времени прошло? Нет, не так, под землей, в могиле, не было никакого времени. Это отделившийся от реальности кусок, и существовать здесь может только гниль и разложение, живут тут только черви, кормящиеся мягкой плотью. Время – цифры. И тех не было, иначе бы Натали обязательно смогла подсчитать количество толчков – монотонных, не отличающихся ни по силе, ни по ощущениям. Только потом она наконец поняла, что вряд ли ее брат мог довести себя до разрядки в таком состоянии…       Потому что здесь нет времени. Это табу. Это бесконечность. И уйдет это только с ее смертью. Или когда скользкие твари съедят тело полностью. Это кажется невозможным, так нескоро… Потому что здесь нет времени.

***

      Натали вскакивает на земле, жадно хватая воздух губами, доказывая себе, что ничего в глотке не мешает ей дышать. Смотрит на свои ноги, на обтягивающие их брюки, оглядывается: вокруг темные стволы деревьев и какое-то здание из серого камня. Голова болит от резкой смены положения, но Оуллет это, кажется, не замечает.       Его нет. Бояться нечего: он мертв, этот чертов сукин сын уже давно мертв. Гниет себе под землей, нашпигованный трупными червями и белыми личинками. Оттуда ему не выбраться, и Натали ни за что не присоединится к нему. Во всяком случае, пока рано. Ее время еще не вышло.