kiss this love goodbye

Стив смотрит, как Баки танцует. Он сегодня видел рассвет — кажется, первый осенний — такой быстрый и темный, совсем без желтых цветов, будто в знак конца. Нет, правда, он выглядел самым последним, будто дальше уже и некуда — только в черное солнце, в белое пеплом небо. Без крыльев. За так. От того, чтобы в ту же секунду не начать курить припасенные на зиму сигареты, Стива удерживает только одно: Баки убьет. Знает, чертовка. Стив правда не думал, что когда-нибудь увидит что-то получше, чем этот разлитый лиловым по небу рассвет. Хватает ровно на день: Баки танцует, совсем рыжая от керосиновых ламп, лихо стуча каблуком по карамельному лаку паркета, и, кажется, едва не слетает с катушек бешеным ритмом ревущего резвостью джайва. Господи, думает Стив, когда танец кончается фальшью последних аккордов, и Баки обнимает за талию очередной Джордан-Майкл-Брюс, все еще надеясь, что с такой девчонкой ему точно что-нибудь да обломится, Стивен Грант Рождерс, черт задери, так ли сложно было влюбиться в кого-то еще? — Эй, Бекки Барнс! — зычный мужской голос раздается откуда-то из угла зала, и Стив кусает губу, крепче цепляя пальцами свой извечный простой карандаш. Не уверен, что правильно помнит голос, но, кажется, это все-таки Билли Адамс. Честно, он еще ничего не сделал, но Стиву очень хочется врезать ему куда-нибудь между бровей. — Детка, ты обещала мне танец! — Полковник Адамс? — насмешливо кличется Баки, ловко скользит из объятий — теперь уже бывшего — Фрэнка-Джеймса. Стив видит, как Билли смотрит — черт возьми, да ведь все бы отдал, чтобы вот так вот сейчас с ней стоять! — ведь не собирается она с ним танцевать с ним, верно? — Сейчас будет свинг, — усмехается Баки уголком рта, делает большие глаза, будто отчаянно пытается показаться самой большой дурой во всей Америке, — уверены, что справитесь с ритмом? — Уверен, — он поправляет ей волосы, обнажая зубы в совсем нехорошей усмешке, — но скорость — не всегда ведь о мастерстве, так? У Стива ломается грифель. Баки коротко хмыкает, переплетая тонкие пальцы с пальцами Билли, и бойко закидывает ногу ему на плечо. Стив закрывает глаза: конечно, может она танцевать с кем захочет, и ровным счетом ревновать никакого права он не имеет. Зато слышит, как оборвано она дышит, когда Адамс легко перебрасывает ее с руки на руку, и синий подол платья птицей взметается вверх, к потолку, где все еще вьют гнезда весенние мертвые ласточки. Он улыбается хлесткой девичьей ладони о чужую небритую щеку, а после — шипучему «сучка, ну ты меня еще поцелуешь». Стив обещает себе обязательно как-нибудь нарисовать ее растрепанной и злой — совсем как сейчас. Баки возвращается через полчаса, и улыбка не сходит с искусанных, алых краденой с Роуз Винтер помадой губ. Стив думает, все дело в капитане Келлере, что в Бруклин — на пару дней, из Вашингтона, — погостить у сестры и (заодно) свести с ума пару десятков официанток и столько же — танцовщиц. — Ты… ты здорово танцевала сегодня, Бекки, — через силу улыбается Стив, когда она берет его под локоть и тащит куда-то в сторону дома. Она невозможно красивая даже сейчас, и Стив не знает, как же все-таки люди отводят от этакой взгляд — у самого выходит донельзя отвратительно, и от себя уже, ей-богу, тошно. Мысли без тени надежды летят к тому, что сейчас ведь они ужасно похожи на парочку дураков влюбленных — только Баки вот выше его на полголовы, да и влюбленный из них, в общем-то, один Стив. (Черт, лучше бы этот рассвет в самом деле был для них последним). — …нет, Стиви, ты только представь, этот идиот Адамс и вправду пытался меня поцеловать! — Баки смеется громко, заливисто, будто не накануне войны, и Стиву кажется, что смеяться вот так обязательно должны были запретить каким-нибудь важным конгрессом еще в эдаком семьсот двадцать третьем году. — А вот если бы ты не отказывался учиться танцевать, со мной такого бы не случилось, — ворчит она, шутливо пихая его в бок. Стив улыбается, перехватывая бледную руку ладонью, только сейчас вспомнив, что ингалятор оставил дома. Баки говорит ему, что он последний дурак, и Стив кашляет ей в синие плечи, когда бьются стальным ключом в зелень дерева двери квартиры. Лампочка отгорает очень не вовремя, и Баки валится спать прямо так, едва скинув тяжелые туфли с бразильским каблуком на перетертые тряпками половицы. Только четвертью часа позже Стив наконец осмеливается накрыть ее казенной стеганкой, случайно касаясь углем пальцев мягкого шелка темных волос. Баки все время грозится, что вот-вот пострижется под мальчика — Стив знает, это случится совсем скоро, и полночи еще рисует ее прежней, в самом деле чувствуя себя последним паршивцем мира. Просыпается утром — не находит рядом ни блокнота, ни карандаша, но зато знает точно: лежит в постели Баки, укрываясь ее одеялом. Девчонка, с ногами забравшись в любимое кресло, с совершенно серьезным видом жует спелое яблоко — польские, Стив и сам не знает, как получилось достать — и ужасно невозмутимо листает этот самый чертов блокнот, изредка бросив на Стива лукавый взгляд из-под милого росчерка черных бровей. — Бекки, я… — Стив знает, щеки выглядят даже хуже, чем губы Роуз в ее помаде, и совсем уж не хочет знать, что теперь. — Какой же ты все-таки дурак, Стиви, — наигранно выдыхает Баки, ловкой козочкой скачет с кресла, невольно машет подолом ночной рубашки и садится на кровать рядом с ним, изо всех сил стараясь хранить абсолютно серьезный вид. Получается плохо, и всего через пару мгновений губы гнутся в веселой усмешке, — если хотел меня нарисовать, — ломит бровь, будто стараясь казаться красивей, — мог бы просто спросить. У Стива напрочь хватает горло, и он совсем не уверен, что ингалятор поможет сейчас. Баки ерошит ему пшенный колос волос, улыбаясь легко и, кажется, даже робко; взгляд-то ясный, чуть совсем не хрусталь — Стив сказал бы, разведенный сапфир сочетанием с белой пастелью. Он хватается тут же за карандаш, едва не прося еще разок перекрасить губы краденой киноварью и пустить по плечам гиацинтовым шелком волосы. Снова думает: интересно, а сколько б пощечин она отвесила ему, вздумай он ее целовать.

***

Билли Адамс, может, и не умеет кадрить танцовщиц, но зато очаровательно хорошо бьет кулаком промеж глаз. Стив почти начинает плеваться недопаленным паршью легким, все-таки заставляя себя уцепиться руками за ржавую жесть полудраной крышки бака от всякого мусора. (Адамс справляется с ним за секунду, и на несколько мгновений синий успевает погаснуть у Стива в глазах). — Эй, полковник Адамс, какого черта творишь? — звонкий голос Баки режет звенящую тишину ровно надвое, и Стив думает: черт возьми, Баки, черт, уходи к черту отсюда, уходи, пока не слишком поздно, я и сам бы его дожал, черт дери, Баки… — Надираю задницу одному сопляку, солнышко, — говорит Адамс, разворачиваясь на каблуках тяжелых ботинок, секунду назад чуть не ломавших Стиву ложные ребра, — а что, передумала насчет поцелуя? Если что, я всегда… — Закрой пасть и лучше отвали от него, — рычит Баки, зло сводя брови в ответ на ухмылку Билли. Руки у нее жмет в кулаки, и Стив пытается испугавшись хоть немного привстать на локте. Черт. Лучший друг детства, которую любит так безнадежно, что, кажется, и сильнее уже нельзя, защищает его от подонка, пристававшего к ней только самым вчера. Стив не уверен, что кто-нибудь в самом деле себя ненавидит так, как сейчас — он сам себя. — Ну хорошо, — Адамс усмехается настолько гнусно, что Стиву в самом деле на несколько мгновений кажется, что он сможет с ним справиться, — поцелуй меня, и я, так и быть, оставлю твоего дружка в покое. Стив кашляет пуще прежнего чуть не навзрыд, упираясь сколом локтя в грязный кирпич стены. Честное слово, сейчас разобьет себе голову. Ведь нельзя так. Баки колеблется чертову пару секунд. Тонкая девичья рука вьется Билли прямо у шеи, и она в губы его целует, ни на секунду не переставая кусаться-рычать. Когда Адамс, наконец, толкает в сторону, прочь, девчонка едва не плачет, зло кусая и без того ноющую стыло губу — подарить первый поцелуй последнему в штате подонку, чтобы Стива от него защитить — о, чертовски в твоем духе, милая крошка Баки. — Только не говори, что не целовалась до этого, солнышко, — хмыкает Билли, утирая тыльной стороной ладони губы в помаде, и вальяжно тащится прочь из залитого в дождь переулка. — Найди себе равного, ублюдок, — дрожащим голосом воет Баки вслед и едва без последних сил бьет в стену точеным резцом кулака. Адамс даже не оборачивается в ответ на «ублюдка», и она становится перед Стивом на оба колена, в сотый раз помогая встать. — Бекки, я сейчас… я сейчас догоню его и убью, я тебе клянусь, Бекки, да я его голыми руками задушу, чертов же я слабак, Бекки, слышишь, прости меня… — шепчет Стив, вырывая руки из цепкой хватки, и отчаянно хочет заплакать — от бессилия с рвущей в части ярости пополам. — Все хорошо, Стиви, — слабо смеясь, почти напевает Баки, а потом — обнимает его со всей своей девчоночьей силы, утыкаясь носом в грязную шею. Стив неловко кидает ей на спину руки и закрывает глаза: от Баки пахнет медом, огнем и осенью; он в самом деле может не бояться случайно ее задушить. — Это ведь не считается.

***

Когда Баки говорит ему, что собирается в армию, Стив едва не кусает себе в кровь щеку. Ведь с огромным трудом может вообще представить себе ее в форме и вряд ли когда-нибудь сможет сказать хлесткое «сержант Барнс». Баки только смеется, обрезая кухонным ножом волосы под желтую лихорадку, бросает на хрупкие плечи тяжелый ореховый китель и упорно не хочет взять с собой хоть немного тех — польских — яблок. Стив успевает зажать в кулаке прядь жженой умбры волос, обещая себе не потерять ее так, как умудрился потерять саму Баки тоже. Они идут к вокзалу — рука в руку — кажется, самое время доставать белые перьями речной иволги платки да целоваться на последнее прежним «прощай». Она все время кусает губы, одергивая непривычно длинную юбку казенного стега, и намертво цепляется Стиву в ладонь, когда самое время садиться в поезд. — Не… не натвори глупостей, пока я на войне, — голос у Баки снова дрожит, и Стив в тысячный раз за последнее утро клянет себя и дурацкую астму. — Не смогу. Все увезешь с собой, — совершенно невероятным усилием воли Стив держит руки в карманах запачканной летней куртки и очень часто моргает. Баки рвано смеется, нервно бежит глазами по Стиву всему, будто не в силах остановить взгляд на чем-то одном. Скулы сводит от утра холода: она знает, теперь — пора. — Сопляк, — бормочет Баки, снова кидаясь Стиву на шею. — Танец мне должен, понял? — Тупица, — отвечает привычно Стив, слишком поздно уже вспоминая, что вряд ли когда-нибудь скажет хоть еще один раз, — войны не выиграй, пока я здесь. Баки целует коротко чуть повыше губ, разворачивается, бежит к поезду, даже не думая оборачиваться: ведь на фронте плакать нельзя. Стив смотрит вслед, невольно держась ладонью за правую щеку. В огромном бесформенном кителе и с дурацкой мальчишеской стрижкой она выглядит невозможно нелепо, но он по-прежнему будто уверен, что не видел, не видит, не сможет видеть ничего, чем это, красивей. Баки машет из слюдяного окна рвущего в сталь фронтовую поезда, и Стив едва держится, чтобы не побежать за ним вслед. Весь оставшийся день он сидит в их любимом кресле, совершенно не в силах нарисовать хоть бы что-нибудь, и за пару часов съедает совсем все яблоки, что у них только были дома. Утром он идет на барахолку: покупает самый паршивый в свете ржавый медной окисью медальон. Черно-белая фотография Баки внутрь ложится совсем влитой; Стив кладет поверх еще темную прядку волос, с силой хлопает крышкой — вешает тяжело звон цепочки на тонкую шею. Кажется, Баки просила не звать ее больше «Бекки». — Баки, я с тобой до конца, — тянет на хриплую Стив, прижимая соленую медь к губам. Закат встречает удивительно желтой краской, и он обещает себе непременно очутиться там, где рубиновый кровью закат Баки плечи кроет в боях. Поцеловать, отхватив пару-тройку пощечин, а потом до конца защищать от всего, что придется. С последней страницы блокнота улыбается стриженная кривью девчонка в тепле малахита шинели с бесконечно чужого плеча. Стив улыбается ей в ответ: танец должен, а значит — обязательно будет все хорошо. Не бывает иначе. Никак.